Директор вялым и словно отрешенным взглядом своих темных с поволокой глаз оглядел пришельцев. Это был человек средних лет, с покатыми плечами, длинной шеей, на которой держалась небольшая, круглая вертлявая голова с узким покатым лбом, Лицо у него было тоже круглое, как-то по-юношески наивно веснущатое, на нем лежала тень усталости от напряжения последних суток в связи с аварией на очистных сооружениях завода.
— Ну-с, с чего начнем? — и с язвительной улыбкой обратился к Волкову: — Вы, Евгений Сергеевич, садитесь к моему столу: полагаю, вопросы будут к нам обоим.
Волков не подал виду, как он воспринял замечание директора, и молча переставил свой стул к торцу директорского стола. А от имени присутствующих поднялся главврач Корневой и с решительным видом заговорил:
— Мы с вами, Леонтий Васильевич, не единожды встречались в этом кабинете, где я получал далеко не гостеприимное понимание моего как главврача положения. Больница вами, я не побоюсь этого сказать, доведена до того, к чему вы и вели дело, что сегодня на ней надо вешать замок. Но этого я не могу сделать потому, что больница все же еще стоит, и в нее идут больные люди; ваши рабочие, которым мы, медики, не имеем прав отказать в нашей помощи так, как это сделали вы, полностью прекратив финансирование больницы. И вместе с тем, вы не даете согласие на передачу больницы на баланс городской администрации. Люди, возмутившись вашим поведением, собрали более десяти тысяч подписей с требованием к вам или финансировать больницу как положено, как было раньше, или отдать городу. Вот наши требования, — и он поднял из чемоданчика пачку подписных листов и потряс ими, а глаза его через очки горели гневом.
Директор слушал главврача с кривой улыбкой на тонких губах и глядел на него с выражением наглой издевки и, когда главврач замолчал, спросил так, словно готов и дальше слушать:
— Все? Я знаю эти ваши филькины грамоты, мне показывали это обращение.
— Тем лучше, — мы пришли узнать ваше окончательное решение, — ответил главврач, с гневом сверкая сквозь очки прищуренными глазами.
— Это — не филькины грамоты, господин директор, — возразил один из парней с густыми черными бровями над синевато-серыми глазами, — а всеобщий вопль против издевательского произвола и бесправия.
Директор сверкнул глазами и вскинул голову, ершисто готовый к отражению атаки, но Волков протянул руку по столу в его сторону и предупредительно миролюбиво сказал:
— Нам с вами, Леонтий Васильевич, надо спокойно, вот в присутствии представителей рабочих обсудить положение с больницей и прийти к позитивному решению для ее сохранения.
— Мне кажется, Евгений Сергеевич, что представители рабочих вместе с главврачом пришли защищать позицию рабочих только с одной стороны. Но есть еще главная проблема — жизнь завода, спасение его от банкротства, — он сделал ударение на слове банкротство в расчете на то, что рабочие испугаются угрозы остаться вообще и без завода, и, стало быть, без больницы, то есть без работы и без лечения.
Но директор ошибался, полагая, что рабочие не умеют думать и разбираться в директорских хитростях и маневрах. И об этом ему тотчас сказал Петр Агеевич:
— Не думайте, господин директор, что коль мы рабочие, то такие дуболобые, что не можем понимать главную проблему своей жизни. Она, наша проблема, в том для нас и проявилась, чтобы и при безработице как-то выжить, а больница и помогает нам не вытянуть ноги от прямого мора, который вы, господин директор, и устроили для тысяч рабочих и их семей. И больницу вознамерились прикрыть, чтобы, можно сказать, физически нас придушить. Мы тоже малость разбираемся в ситуациях, которые вы создаете — и за завод вы будете драться и больницу, вернее, то, что от нее останется, прикарманить.
Директор вспыхнул, но, непроизвольно взглянув на Полехина, сдержал себя и лишь со злобой процедил сквозь зубы:
— Много на себя берешь, Золотарев! — Однако сдержанности ему только на это и хватило, и он с ненавистью добавил: — И вообще, какое ты имеешь отношение ко всему, что тут обсуждается, ты, уже не работающий на заводе, влез в делегацию, чтобы злобством заниматься, сбивать людей с толку.
Петр смотрел на директора, как на противника, с которым ему выпало сразиться в моральном поединке, и выйти из этого сражения победителем, глаза его вспыхнули яростным огнем, а руки задрожали от судорожного желания схватить длинную шею директора, сдавить ее с железной силой и выбросить в окно как нечто мерзостное. Это его состояние заметил Полехин и под столом наступил ему на ногу, призывая к выдержке. С другой стороны Петра толкнул своим коленом Костырин, намекая на необходимость спокойного поведения. Петр оглянулся на своих товарищей, тотчас взял себя в руки, поняв, что именно спокойное поведение придает делегации силу. Он спокойно, уверенно ответил директору:
