— Очень правильно подмечено! — воскликнул Полехин. — Дело в том, что, выстраивая структуру буржуазного государства в России, сочинители конституции заведомо знали неизбежность классовых противоречий и социальных конфликтов между людьми в классовом государстве, которое они лукаво назвали социальным, и встроили в эту структуру суды, придали им видимость третьего органа власти. Но над всеми органами власти стоит, как оказалось, не подотчетный народу президент, который призван управлять государством по принципу единоначалия власти. Но в то же время президент на самом деле, поставив частную собственность над государством, сам себя превратил в марионетку олигархов и никакого единовластия у него не выходит. Вот в такой питательной среде выращен в срочном порядке наш суд, и он служит, и будет служить всегда этой питательной среде, пока не станет народным судом. Почему на наш суд у народа нет никакой надежды в защите рабочего человека от хозяина жизни… Двенадцать тысяч человек в общей сложности за три года уволено рабочих только с нашего завода, а в суде не рассмотрено ни одного заявления по поводу произвольного увольнения рабочих и ИТР. Перед массированным произволом хозяев предприятий по отношению к рабочим не только отдельные суды — вся судебная система не в состоянии устоять. Вот такая-то у нас судебная власть безвластная, не говоря о ее другой подневольности! Все под властью частного капитала, олицетворяемого олигархами.
— И все же, пусть по частным случаям, но суд стоит на защите законности, — наступательным тоном проговорила Клавдия, настраиваясь на дискуссию.
— Вы имеете в виду случаи по защите от власть имущих? Но и в этих случаях имеются свои нюансы. Допустим, что суд поступит, исходя из самых честных побуждений, по голосу за-кон-ности, — с ударением возразил Полехин. — Но законность у нас, как и у других, государственная, а государство нынче у нас — какое? — и сам ответил, глядя на Клаву покровительственно: — Государство у нас нынче буржуазное, созданное под прямым воздействием частного капитала, как бы это ни прикрывалось разглагольствованием о демократии. То, естественно, что и законы у нас буржуазные, только хитро закамуфлированы под народность, а на самом деле — антинародные. Стало быть, если суд стоит на позиции проведения и защиты государственной законности, а иначе он не может, то он какой, наш суд? Вот и всему разгадка — кому служит третья власть, любезная Клавдия… извините, не знаю ваше отчество.
— Эдуардовна… — подсказала мать.
— Так-то, Клавдия Эдуардовна, — улыбнулся Полехин.
— И все же… И государство, и его буржуазные классы в обществе сожительствуют с народом, — несмело проговорила Клавдия, не очень уверенная в том, о чем сказала.
— Вы правы, Клавдия Эдуардовна, — поспешно откликнулся Полехин, — потому что без трудового народа они не могут существовать, как без питательной среды, процессы в которой должны регулироваться. Государство и исполняет роль объединителя всех классов, но от имени господствующего класса, который остается наверху государственного иерархического единения и держит трудящихся, эксплуатируемые классы на определенном удалении, а вернее — в бесправном положении. Как раз это бесправное положение трудящихся и регулируется буржуазными законами.
— Я поняла вас, Мартын Григорьевич, — радостно воскликнула Клавдия и уверенно добавила: — А трудящиеся классы изменения или поправки в законы могут внести только таким методом, как это у нас сделали давеча на заводском митинге? — и вдруг понятливо скосив на него глаза, и как после хорошо проведенной игры, добавила: — И еще я поняла на митинге, что победу люди труда над капиталом могут добывать только при наступлении на капитал, и без компромисса!
— Вот именно, Клавдия Эдуардовна, — довольно рассмеялся Полехин и согласно добавил: — Вот у нас сам собой и явился праведный суд — народный.
— Но, конечно, этот своеобразный суд народа явился не сам собою… Я была на митинге и видела, кто им дирижировал с машины, — засмеялась Клавдия и пристально вгляделась в Полехина.
— Я не стану скрывать, что большую массу людей надо было организовать и организованную массу всегда следует к чему-нибудь видимому и понятному привести, иначе в следующий раз люди на зряшную затею не пойдут, — сознался откровенно Полехин, а откровенное признание всегда действует привлекательно. — Сам митинг — это уже итог большой предварительной организаторской работы. А вот моя просьба к вам о предоставлении зала для проведения партсобрания, — с этим он обратился к Марте Генриховне, — это последующий этап организаторской работы уже после митинга — праведного народного суда, как вы назвали митинг.
— 0 чем может быть разговор, Мартын Григорьевич? — воскликнула Клавдия и быстро поднялась от своей работы. — Когда вам нужен зал и сколько у вас будет человек?
Полехин ответил с радостной готовностью. Обрадовался не тому, что ему предоставляют зал, а тому, с какой готовностью и, как ему показалось, с неподдельной радостью дают ему зал рабочей читалки.
