— Пойдемте в зал — посмотрим для ориентировки, — говорила Клавдия, обходя свой стол, и даже взяла Полехина за руку и повела в зал.
В зале за читательскими столиками насчитали сто мест. Были отдельные стулья и за конференц-столом на небольшом возвышении. Все представилось — лучше не придумаешь. Впрочем, Мартын Григорьевич знал этот зал со времен, когда он посещал его как активный читатель и участник читательских конференций и дискуссий. Но за годы реформ и в библиотеке произошло много негативных изменений. И он спросил у сопровождавшей их Марты Генриховны:
— Нынче зал этот у вас, наверно, пустует? Конференций не бывает, обсуждений книг не устраиваете, страсти здесь больше не кипят?
— Да, — горестно улыбнулась старая библиотекарша. — Студенты перед сессиями заходят позаниматься, редко когда кто-либо из учителей школ, преподавателей института, бывает, приходят покопаться в старых журналах по прежней памяти. Работники завода, раньше было, каждый день толклись, а нынче как отрезали. На читательские вечеринки никого не заманишь, не то, что прежде было. Отнекиваются: времени нет, сил нет, а на самом деле объясняется просто — интеллект заснул. Вот где таится главное бедствие буржуазных реформ — зачадить мозги трудовому человеку, пусть у него от буржуазного угара кружится голова, чтобы он не знал, за что и как надо бороться с буржуазией.
— Хорошо и образно сказано, — улыбнулся Полехин. — Потом спросил: — А как с книжным фондом? Что-нибудь приобретаете? — задел Полехин больное место в сердце старой библиотекарши. — Прежние-то книги советской эпохи сохраняются?
— Ими-то пока и держимся, — вступила в разговор Клава. — Книжного коллектора теперь нет, а на рынке книг не докупиться из-за дороговизны, да, сказать, и покупать нечего. А старые книги держим тяжелейшими усилиями, больше половины сами переплетаем, спасибо, рабочком помогает, оплачивает переплетные работы. Да я в институте переплетаю с помощью студентов.
— Она в библиотеке института еще работает, — пояснила Марта Генриховна.
— Нынче и я по девизу современной эпохи — изматывания человеческой силы тела и духа верчусь. А что делать? Это теперь поощряется — изматывание.
— Вот она, разгадка повышенной смертности, которую ищет Минздрав, — вставила Марта Генриховна.
— Да, да, дорогая Клавдия Эдуардовна, жизнь в условиях либеральной демократии тем и отличается, что заставляет людей вертеться, — сказал Полехин, останавливаясь и поднимая ладонь против Клавдии, словно хотел что-то показать в подтверждение своей речи. — В то же время этот либерально-демократический режим втолковывает нам, что вертеться по его хотению люди должны по-разному, как предписывает закон капитализма: одни в своем верчении будут наживаться за счет других, а эти, другие, в своем верчении по принуждению частного капитала будут изнемогать, растрачивая энергию своих мускулов и нервов, чтобы первые еще больше наживались.
Затем он прервал свой монолог и, задержавшись на пороге двери, спросил Марту Генриховну:
— До начала реформ на заводе работал главным энергетиком Эдуард Максимович Кулиненков, который в первое же время реформ скоропостижно, как говорили, умер от загадочной болезни. Он был известен всем рабочим своей высокой добропорядочностью и творческой неутомимостью. Отчество Эдуардовна Клавдия не от него ли унаследовала?
Говоря, он взглядывал то на мать, то на дочь и по их лицам неожиданно понял, что необдуманно заданным вопросом он совершил какую-то большую ошибку, чем причинил женщинам душевную боль.
На лице матери тотчас выразилась глубокая болезненная печаль, затем лицо ее моментально покрылось холодной бледностью, а в глазах блеснули слезы. Лицо Клавдии тоже слегка побледнело, но на нем отразился скорее испуг, чем опечаленность. Она бросила на Полехина мимолетный упрек, указав глазами на мать, но тут же испуганность свою спрятала в себя; посторонний человек не может знать, какую боль в своих сердцах годами хранят и носят жена и дочь по умершему, который ушел уже так далеко, что, казалось, из своей дали и не мог причинять боль своим небытием. Но это только для посторонних людей, возможно такое небытие, у тех же близких умершего, кто остался жить, такого отрешенного небытия в памяти не существует. Отсюда, может быть, и явилось поверье о бессмертии духа, выпорхнувшего из умершего человека в виде последнего выдоха.
Спохватившись, Полехин стал торопливо извиняться перед женщинами за свою невнимательность, отчего и вышла неэтичность вопроса.
