Татьяна Семеновна понимала некоторый резон в возражении дочери. Но она имела свои соображения о жизни — более практичные потому, что были уже пережитые ею, и пока не познанные дочерью. Она еще привела, как ей казалось, несколько убедительных доводов в защиту местных институтов, стараясь одновременно повернуть сознание Кати к тому, что не все просто строится в жизни, особенно в нынешней жизни, которая нынче утверждается на дележе богатств, сделанных сообща народом, на дележе людского труда и самих людей, что условия, в которых строила свою жизнь она, ее мать, обманным порядком отняты у людей труда и — если трудовые люди не опомнятся, — отняты безвозвратно. Их отняли именно у трудящихся и, похоже, не собираются возвращать. Она видела, что дочь слушала ее внимательно, что даже соглашалась с тем, что утверждаются новые условия и для учебы, и для жизни специалиста и ученого в обществе. Но в выражении лица дочери все больше проступали упрямство и непреклонность. Под конец мать сказала:
— Понимаешь, Катенька, многое часто зависит не от того, где учатся, а как учатся, и не от тех, кто учит, а от тех, кто учится.
— Вот-вот, потому я и хочу использовать сполна и то, что есть у меня, и то, что могу получить от будущих учителей-академиков. Это будет называться возможностью развить свои задатки в талант.
Татьяна Семеновна поняла, что Катя в своих намерениях утвердилась окончательно и обдумала возражения в защиту достижения своей цели. И мать не сразу решилась сказать дочери все напрямую, что диктует им жизнь: было и жалко дочь, и стыдно, и больно оттого, что не могут они, родители, поддержать расцвет проявившихся в дочери дарований, она сказала только:
— Ты, спасибо тебе, молодец, что снимаешь с нас самую большую головную боль и самостоятельно получишь возможность поступить в вуз, выбрала себе специальность по душе, — мать привстала, взяла голову дочери в горячие ладони и поцеловала в лоб. — Ты — умница, мы гордимся тобою, ты славная девочка, вступаешь в жизнь с достоинством.
Татьяна Семеновна помолчала, протянула руки по столу, разгладила клеенку, обдумывая, как сказать главное, что она должна знать, но сказать так, чтобы не огорчить дочь, не сделать ей больно и обидно. А Катя ответила на последние слова матери:
— В моих успехах по учебе ваших трудов не меньше, чем моих, — и, изловчившись, щелкнула брата по носу. — Соображай, воин!
Саша молча отмахнулся от руки сестры, как от мухи, — он уже научился тоже кое-что соображать по жизни, в том числе и от сестры. А мать уже решалась, с болью в сердце решалась, сказать то главное, к чему никак не могла подступиться. Она, стараясь придать своим словам ласковость и материнскую обстоятельность, и сделать так, чтобы дочь не заметила ее сердечного волнения, проговорила:
— По теперешним порядкам жизни нам материально трудно будет тебя учить в Москве, Катенька. Училась бы в нашем пединституте, тут — домашнее дело, — и она рассказала, как облегчится дело и для семьи, и для нее в отдельности, когда все будет у нее по-домашнему, на готовом.
— А Московский университет, выходит, для избранных, для чад богатых родителей, а не для способных? Дудки!
— Дело даже не в том… Дома ты будешь освобождена от всего постороннего, никакие заботы по быту не будут обременять тебя, и ты можешь полностью отдаваться только учебе, — возразила Татьяна Семеновна, внимательно всматриваясь в лицо дочери.
Но и эти слова матери не смутили Катю, как будто она их давно знала и приготовила на них ответ, она только чуть улыбнулась и отозвалась:
— Ты хочешь оставить для меня все, как было до моего совершеннолетия и даже наперед, так? Но у меня уже сами по себе кончаются школьные годы и годы материнской опеки, и наступает самостоятельное будущее, мамочка, не обижайся, пожалуйста, мы в этом обе не виноваты. А потом, ты сама последовательно внушала мне мысли о предстоящем самостоятельном будущем, в том числе на своем личном примере. Во-вторых, ты приучила меня к хозяйственной самостоятельности по дому, к самообслуживанию — и сварить, и изжарить-спечь, и постирать, и подштопать, скроить и сшить, и в магазине, что надо выбрать. Так что в делах по самообслуживанию я вполне подготовлена. И с подругами я умею ладить, а с порядочными сумею совместное жизнеустройство поставить, с этим у меня тоже проблем не будет, ну, а в случае чего — за себя постоять сумею, вплоть до средств самбо. Так что по всем житейским делам будьте за меня спокойны.
Татьяна Семеновна на юношескую самонадеянность дочери улыбнулась с материнским сомнением, в котором проступала еще мысль: дитя ты еще. Но Катя не дала ей возразить и продолжала:
— Материальная сторона, конечно, будет трудной, но, думаю, без особых лишений для меня и вполне разрешимой для вас.
