Не по-детски сказанные мальчиком слова прозвучали не громом, не тем визгом, который пилит мозг, а тем жутким земным голосом, какой невыносимой болью стискивает сердце и уже никогда не отпускает его или, если отпускает, то только для того, чтобы при случае повторить эту боль. Татьяна Семеновна с трудом собрала свои силы и, сама того не понимая, для своего успокоения направила на сына все внимание, как бы показывая Кате, что это он, несмышленыш, выдумал что-то неразумное, достала его по макушке, говоря:
— Кто тебя научил таким грязным словам? Такая пошлятина в нашей семье никогда не позволялась, — она не допускала ни малейшей мысли, что какие-нибудь дурные и грязные слова могут как-то прилипнуть к ее дочери.
Катя не тотчас сообразила, что по тому времени и по той ситуации, в которых вынуждены жить нынешние студенты и вообще вся молодежь, слова о девичьей подработке по другому, как их истолковал Саша, и не могут быть поняты. Катя подавленно и растерянно молчала, переводя виноватый взгляд от Саши на мать.
— Зачем куда-то ходить учиться всякому? — между тем спокойно и резонно говорил Саша, не уклоняясь от маминого шлепка за то, что он все-таки произнес грязное слово, за которое и получил шлепок от матери, да и от Кати он непременно бы получил подзатыльника, если бы она не чувствовала себя виноватой. — По телевизору чему хочешь и не хочешь, научишься. Вот и она тоже из телевизора взяла, — кивнул он в сторону сестры.
Теперь только до сознания Татьяны Семеновны со всей ясностью дошли и сами слова, сказанные Катей, и их смысл, и весь тот трагизм, перед которым оказалась жизнь ее дочери, тот ужас, до которого их всех довели строители новой жизни на капитализированной закваске. Татьяна Семеновна посмотрела на дочь большими, остановившимися глазами, в которых отразилась непостижимая материнская боль, и почти простонала:
— Запомни, доченька, если такое случится, я лишусь жизни.
Слезы, которых она уже не могла сдержать, крупными каплями покатилась по ее впалым щекам, она поднялась и, опираясь на стену, прошла в ванную, скрываясь со своими слезами.
Катя, еще не до конца осознав свою вину, побледневшая и потрясенная случившимся с матерью, сидела неподвижно, растерянно глядя то в сторону матери, то на брата.
— Когда ты принесла свой Диплом, я подумал, что вот какая ты большая и умная, а ты — дура! — сердито выговорил Саша.
— Иди к матери, что там с нею?
Катя вскочила, опрометью бросилась в ванную, обняла склонившуюся на стену мать и виновато запричитала:
— Прости меня, мамочка, родная, ведь я только пошутила… Я, действительно, дура, не подумавши, ляпнула. Прости, родненькая, пожалуйста…
— Да ладно уж… и я тоже возомнила бог знает, что… Помоги мне дойти прилечь на диван… Сердцу что-то больно, — слезы у нее высохли, она испугалась боли в сердце, а сердечный жар, должно быть, и высушивает в первую очередь слезы.
Дети вдвоем осторожно повели ее из ванной и бережно опустили на диван, подложили под голову подушку и прикрыли пледом. Опираясь на детские плечики и глядя на дорогие детские лица, она видела их испуг и беспомощную растерянность, и с еще большей силой ощутила, как кровно они ей дороги и какие они беспомощные без материнской любви и заботы, и как ей надо быть мудрой и уметь сдерживать себя, и владеть собою, быть предупредительной в своих словах, чтобы не только беречь их, но и не обижать их, пусть это будет очень уж по-матерински, но кто знает, какую рану детскому сердцу наносит материнская обида. Так думала Татьяна Семеновна, превозмогая сердечную боль, чтобы ее не видели дети, да и самой ей очень не хотелось знать о ней, но ее старание только больше усиливало общее напряжение во всем теле, отчего лицо ее еще больше обливалось потом.
Вглядевшись в бледное и потное лицо матери, Саша на правах и невиновного и мужчины скомандовал сестре:
— Иди, звони, вызывай скорую.
Мать не возразила, и Катя метнулась к телефону вызвать скорую.
Врач приехал поразительно скоро, так что дети не успели до конца осмыслить всего, что случилось по их вине с матерью.
— Хорошо, радиоприказ принял почти у вашего дома, успели перехватить… Черт-те знает, что навалилось на людей: от стенокардии к инфарктам. Круглые сутки мечешься, — говорил врач, осматривая Татьяну Семеновну, а потом стал молча прослушивать ее сердце. Врач был пожилой, толстый и, казалось, очень, расчетливый в своих движениях, обслушал грудь Татьяны Семеновны, молча свернул провода аппаратов, приказал молодой медсестре, которая пришла и была вместе с ним, сделать укол, стал молча выписывать рецепт, потом подсел к Татьяне Семеновне на диван, похлопал ее по руке, сказал:
— Раньше не было сердечных приступов? Надо обратиться в поликлинику для наблюдения: стенокардия вас прихватила, правда, в первоначальной стадии. Пока придется вам поостеречься со своим сердечком, слабоватое оно у вас, три-четыре дня полежите, поглотайте эти вот таблеточки… дорогие, но надо, а на будущее следовало бы поспокойнее ко всему относиться, впрочем, нынешнее время…
