Я письмо спрятал в карман и несколько раз его вынимал, снова перечитывал. А картинки подарил Игорьку. Он им обрадовался и пошел сразу переводить.
Другое письмо было даже без конверта — это была открытка от мамы. На открытке — красивые горы с подвесной дорогой.
Мама писала, что она всю неделю тренировалась в своем альпинистском лагере и отправляется на восхождение, а когда спустится, то сразу полетит домой и возьмет меня. «Пожалуйста, не скучай, не очень дерись и больше ешь», — писала мама в конце.
В первой смене это было последнее воскресенье. И хотя не родительский день, но родители все равно приехали.
А я заметил, что если притворяться, думать, что никого не ждешь, не очень-то и надеяться, то тогда уж обязательно кто-нибудь приедет. И я специально с утра так думал: «А мне все равно: приедут — не приедут».
Папу я увидел сразу, неожиданно. Он шел далеко, и вместе с ним были Татьяна Филипповна и Федор Матвеевич. Они шли прямо к нашей даче.
Я побежал к ним навстречу, и папа уже издалека заулыбался. А Татьяна Филипповна озиралась по сторонам, потом поняла, что это я бегу, и тоже заулыбалась. И Федор Матвеевич — он шел немного сзади — улыбался.
Я подбежал к папе, и он приподнял меня, а потом поставил на дорожку.
— Ну и далеко же ты забрался в свой лагерь, — сказал он, — спасибо, вот товарищ сюда же шел, подсказал.
И тут я увидел, что Федор Матвеевич совсем не улыбается, а стоит удивленный.
— Вы, простите, Колин отец? — спросил он.
— Отец. А вы, видимо, работник лагеря?
— Как же я сразу не догадался! Ведь вы так на Колю похожи.
— То есть он на меня, — сказал папа. — А вы, простите?…
— Я на минуту к Коле. У меня в городе дела, так что я оторву одну минуту, не более того…
И Федор Матвеевич протянул мне два пакета.
— Держи, Коля. Здесь книга «Редкие животные нашей Родины», а тут — «Золотой ключик» и фрукты… А я побежал. Всего вам доброго… А то на поезд опоздаю, — объяснил он папе и Татьяне Филипповне.
— Мы ведь с вами знакомы, не правда ли? — спросила Татьяна Филипповна. Она изо всех сил вглядывалась в лицо Федора Матвеевича. — Мне кажется, я с вами училась в одном институте… Только не могу вспомнить вашу фамилию. Вас все звали Димочкой.
— Нет, вы меня простите, я в институте не учился. А зовут меня — Федор Матвеевич, вас же — Татьяна Филипповна, правильно?
— Правильно, — сказал удивленно папа.
— Еще раз прощайте, я побежал.
Он повернулся и быстро-быстро пошел к воротам.
— Странный какой человек, — сказал папа, — ехал такую даль, а задержался на минуту.
— Просто он деликатный, — объяснила Татьяна Филипповна, — увидел, что приехал отец, и решил не мешать.
— Он с маминой работы, по-видимому?
Я не стал объяснять, кто он, и молча кивнул: «С работы».
— Показывай-ка свой лагерь. — И мы пошли по аллее.
Я показал им нашу дачу, потом провел мимо трибуны и мимо мачты, на которую залезал. И рассказал им про торжественную линейку.
— Вот на эту мачту залез? — удивился папа. — Я бы не смог, я до сих пор боюсь высоты.
Потом мы пошли через лес на озеро.
— Надо же — черника растет! Самая настоящая черника! — удивилась Татьяна Филипповна, когда папа сорвал несколько ягодин и протянул ей. — Я уже лет пятнадцать, как в лесу не была.
— Ты что же — купаться надумал? — спросил папа, когда мы подошли к озеру. — Совсем самостоятельным стал мужчиной.
— Конечно, поплаваю, — сказал я.
Они сидели на песке под сосной, а я плавал разными стилями: и на спинке и полукролем.
Они волновались все время — особенно Татьяна Филипповна, — даже вскакивали несколько раз, когда я уплывал к краю купальни.
— Я сюда каждый день заплываю, — успокаивал я их, — нам со Светой разрешают.
Тут я вспомнил, что со Светой мы уже не разговариваем три дня, плавать мне расхотелось, и я пошел на берег.
— Ты, по-видимому, чемпион в своем лагере? — спросила Татьяна Филипповна.
— У нас первый отряд за купальню заплывает.
— И не вытираешься? — спросил папа.
— Конечно, нет. Я всегда так высыхаю, от солнца.
Мы пошли снова через лес. Тут папа от нас отстал немного, постоял, пошевелил губами, догнал нас и спросил Татьяну Филипповну:
— Не пора ли нам к дому?
— Не пора, — засмеялась она. — Я же сказала, что сама кончу вечером весь расчет.
Папа сразу снова повеселел и даже побежал со мной наперегонки до высохшего дуба. Про этот дуб нам говорили, что ему двести десять лет. Я бежал быстро и слегка обогнал папу.
— Стареет отец твой, стареет, — пропел папа.
Потом они все-таки собрались уезжать, и папа оставил мне книгу «Занимательные математические задачи трех последних тысячелетий».
— Ты тут не все поймешь, но это не страшно. Хотя я в твое время щелкал эти задачи во сне.
Я проводил их до ворот. Дальше бы не пустили дежурные.
Поэтому я влез на забор, перевесился и долго смотрел, как они уходили по дороге, как поворачивались ко мне, прощально махали мне и снова шли дальше.
А со Светой мы так и не разговаривали. Она ходила в обнимку с Ленкой, и Ленка постоянно смеялась своим противным голосом. Ленкин смех был похож на визг.
Однажды Ленка подошла ко мне.
