Дома старик улегся на печку, выставил бороду вверх, неподвижный и молчаливый. Потом пугливо вскочил и пошел в сад. Он бесполезно топтал комковатую землю под шатровыми яблонями, отозревшими легкими вишнями, под ветвями пахучей айвы, которую в этих местах называют гутулей. Бабка Мария тоже гуляла в саду — делала вид, будто сердится на сорняк — траву, проросшую под деревьями. Она дергала дикие стебли, складывала их на руку снопом.
— И чего вы сегодня ходите? — говорила она деду. — Вы бы легли на диван.
Старик глядел в засохшее небо.
— Не лягу я на диван… Я теперь, Мария, навсегда лягу. Вот здесь, в небесную тень под забором… Мария, готовьте мое снаряжение. Пора мне бежать к сотоварищам.
— Может, вам для такой цели новый костюм надеть и штиблеты?
— Не смейтесь, Мария. Я перед сотоварищами во всем рыбацком предстану.
Бабка отряхивала корни травы. Старик смотрел на нее долгим сердитым взглядом.
— Какая у меня перед людьми должность? На базаре даже эта глупая Ольга подзаныром торговать перестала. В затоне на судах вахтенные дежурят. А я, выходит, забор стерегу. Говорят, по традиции. А уж какая это традиция — забор охранять… Была от меня польза рыбьим малькам, чтоб не гибли. Сколько я за три года канав накопал, столько землечерпалка за три дня наработает.
Мальчишки сидели возле дверей на скамейке, опустив грузные от сочувствия головы.
— Все из-за твоей газеты, — прошептал Славка.
— Мелешь, — ответил ему Васька тоже шепотом.
Варька шла домой. Чтобы не думать ни о чем, она пела.
Возле Варькиного дома куры ныряли в горячую пыль. Пашка и Петька боролись в обхват. Варька брызнула на братьев водой из ведра. Братья воинственно зашумели носами.
— Вы, самоеды, бабушка где? — спросила Варька.
Братья переглянулись. Встали рядком, подтянули штаны повыше, к самому горлу.
— Батька бушует, — сообщил Пашка.
— Он тебя драть будет, — сказал младший, Петька, жалостливо оттопырив губу. — Нас уже драл.
Варька поставила рыбу на крыльцо. Батька дерет не шибко, он больше ярится и делает вид, что страшен. Придется побегать. По такой жаре!
На крыльцо выскочила бабка. Босиком. Закричала на братьев:
— Я вам чего велела? А вы чем занялись?
Братья трусцой побежали к забору, к большой куче будылья. Набрали по охапке и направились в дом. Впереди Пашка, позади Петька, выпятив животы барабаном.
Бабушка увидела ведро с рыбой. Схватила его, заметалась по двору.
«Окатить бы себя водой из колодца», — подумала Варька.
Бабка спрятала рыбу.
— Бушует, — сказала она. — Ты уж, Варька, не возражай.
Бабушка подтолкнула Варьку в дом, впереди себя. Заголосила с порога:
— Да нешто я думала!.. Упаси бог, я по дурости!
Бабушкин голос стал пустым, визгливым — словно скребли по железу.
Отец прицеплял возле зеркала галстук. Ворот полосатой рубашки был смят.
— Варька, — сказал он, — попроси мою тещу, твою разлюбезную бабушку, пускай она смолкнет.
Отец заправил рубашку, стянул брюки ремнем туго, так что слова у него стали прерываться и хрипнуть. Ворот рубахи не слушался — торчал вперед.
— Я вам кто?! — закричал отец, подскочив к бабушке. — Вы чего добиваетесь? Чтобы я сам себе в лицо наплевал? Чтобы я потерял о себе последнее представление?
Бабка собирала на стол тарелки. Она вздыхала, с раскаянием закатывала глаза.
— Я же ж сослепу. Не шуми, свою крупицу и воробей тянет.
Пашка и Петька деловито толкались у плиты. Пихали в топку будылье. Разговор с ними уже был закончен. Они чувствовали себя в полной безопасности. Они теперь были зрители и с нетерпением ждали, когда отец примется за свою старшую дочку. Варька погрозила им кулаком. Братья безжалостно ухмыльнулись.
Бабка нарезала хлеб.
— Ты хоть поешь, — сказала она отцу.
— Не буду… — Отец накинул суконный пиджак. — Варька, скажи моей теще, пусть не заботится. Я знаю, где я поем.
Размашисто перекрестясь, бабка крикнула:
— Господи!
«Ужас, — подумала Варька, — такая моя семья. Бабка только и говорит о гордости, а у самой ее ни на грош — одна хитрость. Батька? Он и на мужика-то похож, только когда небритый. Разве отец этого ненавистного Васьки стал бы так вести себя? Наверное, когда входит он в свою коммунальную квартиру, все встают, даже если и не видят его». Коммунальная квартира представлялась Варьке просторной, в коврах, с зеркалами и креслами. Варька стала возле дверей, придала себе гордую, независимую осанку.
Братья вскочили из-за плиты. Им уже надоело ждать. Они жаждали справедливости.
— Папка, Варьку забыл, — сказал Пашка.
Петька ткнул в Варьку пальцем.
— Варька-то, вот она, дожидается.
Отец повернулся к Варьке. В его глазах не было злости. Он не таращил их, как бывало, чтобы напугать. В отцовских глазах Варька заметила тоску и обиду.
— Эх ты, — сказал он. И, скорее по привычке, потянулся к ремню.
— За что? — Варька попятилась к двери.
«Дура, чего стояла?»
Отец выдернул ремень с треском.
— И говорить мне с тобой неохота, торговка. — Он топнул ногой, как бы подав сигнал к началу.
Братья замерли в восторженном ожидании. А Варьке что ждать — дверь открыта.
