Воздушные шары при Пльзене, стали одним из залогов успеха русской армии: висящие над полем боя, они подсказывали нашим генералам шаги противника, которые тот только намеревался сделать, помогали исправлять ошибки неверного движения собственных частей, указывали на те участки сражения, где возникали проблемы. Моро не был бы столь хорошим полководцем, если бы не готовился к борьбе с этой технической новинкой русских. Пусть у него пока не было подобных средств разведки и управления боем, но он подготовил саггитариев, специальных солдат, названных так по примеру древнеримских стрелков из луков, вооружённых длинными штуцерами, которые могли добить до висевших в небе никосфер.
Прондзинский, командующий воздушной разведкой, рычал, ругался на чём свет стоит, даже плевался — он быстро терял наблюдателей и шары. Но героизм русских офицеров и лично подполковника, также самостоятельно поднимавшегося в небо и раненного, смог преодолеть это препятствие и позволил своевременно предоставлять всю информацию для командования.
Суворов дважды бросал в бой кавалерию, пытаясь отодвинуть французов и дать простор для огня егерей, но республиканская армия снова шла в самоубийственные атаки. Наша артиллерия исчерпала запасы пороха и замолкла, к Моро подошли резервы, и он смог ещё надавить. Русские надеялись на подход австрийцев, но их не было видно — даже никосферы не могли обнаружить армию эрцгерцога Карла, тот по обычаю не спешил.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Драгуны! Братцы! По коням! Садись! — взревел, будто бык, полковник Агаев, трубы подхватили его команду.
Сегодня уже в третий раз русская конница вступала в бой. Теперь, впереди было настоящее дело — французы намерились сокрушить левый фланг, где уже истончились силы русских, где от пехотных полков осталось, дай Бог, по паре батальонов, где астраханские гренадеры полегли почти все, а их место заняли полтавские егеря, оставшиеся без пороха, где дивизионный командир Соломин был серьёзно ранен, а из прочих генералов и полковников в строю оставалось только двое.
Массы французской кавалерии разворачивались там, вдалеке, где их заметили с воздушных шаров, но все понимали, что они сейчас ударят со всей силой разогнавшихся в поле тысяч лошадей на Соломина, а резерв, который мог выделить Суворов, два батальона гвардейских московских гренадер, безнадёжно опаздывал к предстоящим событиям. Только кавалерия могла успеть. Та самая кавалерия, которая сегодня уже дважды отбрасывала французскую пехоту и потеряла больше трети бойцов, пусть в основном и раненными.
Сам генерал Венгер гарцевал впереди, он был в парадном мундире, яростно весел и энергичен, подобно античному богу войны. Никитин даже засмотрелся на светлобородого, сверкающего золочёными кирасой и каской, украшенного всеми орденами военачальника, и лишь грозный рык Агаева вернул его к действительности.
— Никитин! Господин поручик! Вы там заснули, что ли?
— Никак нет, господин полковник! — откликнулся Павел.
Теперь он вёл весь эскадрон, ибо капитан Пустошный был ранен ещё в первом бою, тогда же, когда погиб поручик Моровский, а остальные офицеры выбыли уже после второй атаки.
Кавалерия тронулась, направляясь навстречу ещё невидимому противнику, чётко соблюдая строй. Потом снова зазвенели трубы, враг был уже близко. Сначала Павел почувствовал, как по спине предательски потекла струйка холодного пота, но потом тепло поднялось откуда-то изнутри.
— Вот оно, то самое, Васькино упоение атакой! — мелькнула мысль у него в голове.
Никитин улыбнулся про себя и забыл про страх. На него смотрели его драгуны, его Родина, его Государь, и обмануть их надежды было сейчас положительно невозможно! Поручик кричал команды, но сам не слышал их. Совершенно бездумно и чётко он вытаскивал из кобуры ружьё, отмечая, что его подчинённые делают то же самое, стрелял, пока не закончились заряды. Снова взвыли трубы, и полк двинулся вперёд, затем в галоп. Павел жал на спусковую скобу револьвера, радостно подмечая, как падают французы. Потом выхватил саблю, она сверкнула в лучах заходящего солнца, солнечный зайчик скакнул по его драгунам, распахнувших рты в яростном крике.
Выпученные глаза врагов, оскаленные рты лошадей, пыль, висящая над полем битвы — всё это Никитин охватил взором, будто даже за одно мгновение, и тут блеск уходящего светила ослепил его, обжёг, словно он, как мифический Икар, подлетел к нему слишком близко. Павел услышал, как мама кричит ему:
— Пашка! Дурья башка! Одень палярку[2]! Напечёт же! Отец, ну хоть ты этому байбаку скажи!
— Никитинка? Днестр? Откуда? Тятя!
И всё завертелось и погасло.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Куда ты тащишь носилки, думпкопф[3]! Тебе сказано туда их нести, а ты что? Понаберут больших да без соображения! — старший лекарь Цорн устало рычал на огромного госпитального служителя Никонова.
— Ничё, Фёдор Иваныч, не серчай! — виновато басил тот в ответ, разворачиваясь в проходе, — Устал поди, уже сколько часов как на ногах!
— Иди ты, Кузьма! — отмахнулся лекарь, потёр красные глаза и пошёл к новым рядам носилок, выстроившимся вдоль стены.
