— Этот в третью, этот нежилец, этот срочный! — коротко бросал Цорн идущему за ним следом младшему лекарю Феоктистову, который краской на одеяле ставил цифры для служителей, споро переносящих носилки с болезными по указанному назначению.
Все не спали уже почти сутки, принимая израненных солдат, перевязывая, оперируя, вправляя увечья — спасая жизни. В армии Суворова, в преддверии сражения развернули четыре больших армейских госпиталя, не считая полковых, и сейчас было совершенно очевидна правильность такого решения — все работали на пределе сил.
Да, тяжелее всех было служителям-носильщикам, которые вытаскивали раненных с поля битвы, чаще всего ещё под огнём врага, но туда брали самых сильных и выносливых мужчин, лишая такого желанного пополнения гренадерские части. За это их в армии прозывали не иначе как «медведи», но даже такое громкое имя и возможность спасти тысячи жизней товарищей зачастую не радовало людей, видящих, что они могли принести пользу в сражении. Однако, только благодаря этому жёсткому порядку, удавалось быстро выносить раненных с поля боя, доставлять в полковые госпитали, где им оказывали первую помощь и направляли тех, кто нуждался в более серьёзном лечении дальше.
Спасать как можно больше жизней и исцелять как можно лучше, чтобы человек скорее мог стать в строй — такая цель объединяла всех работающих в госпиталях, от младшего уборщика до главного врача армии. Цорн пользовался заслуженным авторитетом — он был отличным лекарем, при этом обладал чрезвычайно твёрдым характером. Именно старший лекарь заведовал сортировкой раненных в госпитале и не собирался передоверять свою работу помощникам.
— Отдохнём, Фёдор Иванович? — подёргал начальника за рукав Феоктистов, — Пока новых раненных не привезли, а?
— Давай, Глебушка, присядем! В ногах правды нет! — устало просипел Цорн, почти падая на стул, стоя́щий в тёмном углу.
Феоктистов пристроился было у ног старшего лекаря, но почти сразу же вскочил и заглянул в глаза Цорну:
— Может, квасу, Фёдор Иванович?
— Спасибо, Глебушка! — лекарь залпом выпил огромную кружку пенящегося напитка и оставив её стоять рядом на полу, прикрыл глаза.
— Фёдор Иванович, а ловко Вы полковника Адамова успокоили! — Феоктистов беспокоился, что они могут нечаянно задремать.
— Ох ты ж, Глебушка! — помотал головой Цорн, который действительно едва не заснул, — Что ты? Дело-то глупое, Лев Христофорович погорячился просто…
— Погорячился? — выпучил глаза молодой человек, — Да он так орал, словно кот, которому на хвост наступили!
— Потеряй ты половину полка, тоже бы взбесился.
— Что Вы его оправдываете-то? Глаз-то Вы ему подбили…
— Ну, положим, у меня в покое кричать можно только мне! — усмехнулся Цорн, — К тому же требовать не спасать французов, пока всех русских не излечат, было с его стороны несколько неправильно. Мало того что его крики смущали служителей и болезных, так ещё, как представлю себе, что было бы, услышь такое наш ярославский градоначальник, Михаил Иванович Дюброк! Он-то из французов, да человек горячий…
— Так это, Фёдор Иванович, мы тут с «медведями» поговорили и пошли к главному врачу и доложили ему всё как есть…
— Что же ты, Глебушка, не спросил-то меня? — огорчился Цорн, — Я же со Львом Христофоровичем давно знаком! Попомни мои слова, дня через два он отойдёт от огорчения, да и придёт ко мне мириться! А тут такой афронт!
— Так Дорофей Степанович также сказал! Ходу он нашему письму не даст. Только ежели Адамов решит против вас жалобу писать.
— Ну, Дорофей Степанович дело знает. А вам с «медведями» спасибо! Не дадите старика в обиду! — улыбнулся Цорн.
— Да я вот, от всей души… — залился краской от смущения юноша.
— Шестерых привезли! — подбежал к лекарям Никонов, спасая Феоктистова от приступа неловкости.
— Что так мало? — удивился Цорн, с кряхтением выпрямляясь.
— Так всё, Фёдор Иваныч! — развёл руками служитель, — Все либо уже померли, либо уже на излечении. Этих-то нашли, когда в третий раз поле обшаривали. Один француз, один баварец, а четверо — наши.
— Излишние подробности! — буркнул врач и широким шагом направился к ряду носилок.
— Этого к отцу Никифору на отпевание — уже отмучился. — вздохнув, поднялся он от молодого поручика в драгунском мундире с забинтованной головой, плечом и ногой в шине.
Но тот неожиданно открыл мутный слепой глаз, не скрытый повязкой, и схватил левой рукой Цорна:
— Машенька! Любимая! Дождалась ты меня!
— Что? — врач попытался был освободиться от неожиданных объятий, но хватка офицера была просто железной.
— Завтра попрошу батюшку сватов заслать, пусть всё по правилам будет! Батюшка мой с твоим, небось, уже всё обсудили — митрополит Нифонт, чай, венчать станет! Жить без тебя не могу, Машенька! Счастье ты моё! — хрипло шептал поручик.
Что-то в лице и словах умирающего зацепило врача. Цорн был ещё совсем нестарым человеком, однако человеческие мучения и обязанность выбирать, кому жить, а кому умирать, ожесточили его, состарили его раньше времени, и теперь он сам, даже в размышлениях, называл себя стариком. Но вот сейчас…
