…Под фонарем и около киоская ждал трамвая. Слышались едванапевы ветра в струнах перекрёстка.Как будто бы земля давно мертва.Лишь дождик-серпантин дрожал по коже.Я ждал трамвая. Сутки. Месяц. Два…Но вот вдали, в пучине бездорожьявзошёл багрово-красный глаз его,двумя огнями заиграл, тревожа.Он подошёл. В кабине никого.Муть в окнах, где обычно тьма народу.Чуть накренясь от веса моего,он проглотил меня, завыл — и ходу.Я осмотрелся: душ с десяток нас.Глухая ночь метала вой и водуи всё считала такт, чтобы погасмерцающий сквозь дождевую прелестьего двойной багрово-красный глаз.Морзист колёс про стрелки и про рельсывыстукивал свой сонный монолог.От встречных фонарей стекло пестрелось.И было так похоже на урок:класс спит, бубнит учитель… Вдруг дорога,взвив провода, рванулась вверх и вбок.Дух захватило — будто встретил Бога.Или как шар я в воздух поднялся…Но спутники мои (их так немного)!Они всё так же лили голоса,всё так же в такт кивали головами,всё так же строго высили глаза.Я крикнул им: «Я послан Им за вами!Здесь свет дневной от мертвечины жёлт,а вы не видите, что за словами…» –Но голос мой был якорно тяжёл,тянул ко дну, на цепь в гортань подвешен,как будто воздух из него ушёл.Внезапно, кровью завершая экшен,с окна упала капля и за ней –другая, третья. Ветер вился, бешен,играя олеандрами теней,и фонари во тьму голосовали.Я глянул — бездна! Кружимся мы в ней.Но те, в вагоне, пьющие глазами,всё так же твёрдо высили глаза,всё так же выдыхали голосами.Другая жизнь, как по пескам гюрза,в сосуд втекла. Твердь выросла из пены.Но те, не шевелясь, смотрели — за.И понял я, что это — манекены.Наш заблудившийся трамвай взлетает, неожиданно и плавно оторвавшись от рельс. Через Неву, через Нил и, наверно, Сену. Сквозь низкие облака неясно видно, что за река там внизу.
Там внизу что-то необъяснимое и новое.
«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет»[44].
(Вот интересно: моря-то почему нет?
Земля и небо — понятно, а море куда делось?)
И вот что мы видим прямо перед собою.
Комната, или камера, или, лучше сказать, помещение — очень похожее на то, что в доме Лазаря, только, пожалуй, чуточку попросторнее. Слабые-слабые огоньки в очаге. Неуверенная, мерцающая полутьма. В помещении — десять человеческих фигур. Они замотаны в какие-то серые пелены (в таком освещении все одежды серы). Даже и непонятно, живые ли это люди или манекены. Они неподвижны: сидят и полулежат перед очагом и на лежанках вдоль стен.
Тихо.
В неподвижности и тишине рождается простенькая мелодия в ритме колыбельной.
На столе вино и снедь.Мы не думаем про смерть.Нет ни смерти, ничего.Лента, надпись на чело:«Я не здесь, и не ищите.Раны уксусом лечите.Не увидите Менядо утра Восьмого дня».Один манекен оживает, разматывает свой серый кокон. Молодое лицо, глубокие тени под глазами. Мы видели его гостем в доме Лазаря: Иоанн.
Иоанн. Скоро рассветёт.
Разматывается, оживает вторая фигура. Плотный бородатый человек лет тридцати — Симон. Потом ещё — Андрей. И так далее.
Симон. Что он кричал на кресте?
Иоанн. По-моему: «Отец, почему ты меня оставил?»
Симон. Оставил.
Андрей. И мы его оставили.
Иаков. А что было делать?
Андрей. Да. Не знаю.
Иоанн. Или про Бога что-то.
