Иаков. Хоть похороним по-человечески.
Иоанн. Странно, но я забыл. Не помню точно.
Иаков. Похоронить надо. Как следует.
Андрей. Женщины уже пошли.
Иаков. А ароматы?
Андрей. Они купят. Мы дали им денег.
Иоанн. Надо же! Не могу точно вспомнить.
Андрей. Саван подарил Иосиф.
Иаков. Спасибо ему — хороший человек.
Симон. Но как же мы… Как же мы. Все оставили его, все убежали.
Андрей. Успокойся, Симон.
Иаков. А что мы могли сделать? Что ты мог сделать?
Симон. Не знаю. Но не так, не так!
Иоанн. Нет, он сказал: «Жажду!» — и потом: «Совершилось!» По-моему, так.
Симон. Не так, не так! Невозможно.
Все замолкли. Тишина.
Иоанн. Когда распяли, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части.
Иаков. Разделиша ризы моя себе и о одежде моей меташа жребий.
Иоанн. И хитон; хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху. И сказали: не станем раздирать его, а бросим о нём жребий, чей будет.
Симон. Скоро будет светло.
Андрей. Уже пошли. Женщины давно пошли.
Иоанн. А он говорит: «Жажду». Тут стоял сосуд, полный уксуса. Напитали уксусом губку, наложив на иссоп, поднесли… Вкусил уксуса и сказал: «Совершилось!»
Иаков. Что совершилось?
Андрей. Женщины давно пошли.
Иоанн. При кресте стояли: Мать, сестра Матери, Мария Клеопова, Мария Магдалина…
Иаков. Да что же совершилось-то?
Отдёргивается завеса над входом. Три белые женские фигуры появляются в проёме двери.
Первая женщина. Его нет там.
Вторая. Камень отвален и никого нет.
Третья. Но в саду, в саду… Я видела…
Все замирают на своих местах, все молчат. Вдруг Симон срывается и, расталкивая стоящих у двери, стремглав убегает. За ним Иоанн.
Рассветает. Становится светло, ослепительно светло. Свет, кружась, сходит сверху хлопьями, как снег. Всё тонет, всё исчезает в этом снегопаде.
Почему бы трамваю не летать? Человек ведь летает, просто летает — верой, как доказал Александр Грин. И потом, сказано: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “перейди отсюда туда”, и она перейдет»[45]. Это сказал Тот, Кто ходил по водам, — уж Он-то знает. Ежели горы перебегают оттуда сюда силой творческой воли, то отчего же трамваю не летать?
Александр Грин и сёстры Цветаевы, Марина и Анастасия, жили рядышком, буквально через две улицы. Правда, это было не здесь, а в Крыму, в Феодосии. Если из квартиры Грина, что на углу Галерейной и Земской, выйти и пойти по Земской и, дойдя до конца улицы, повернуть налево, то буквально через пару минут придёшь к Цветаевым. Правда, опять же, они жили в этом месте в разное время. Цветаевы до Мировой войны, а Грин в пору «угара нэпа». Разминулись на двенадцать лет.
А вот в Питере они вполне могли встретиться. Как раз таки в декабре пятнадцатого или в январе шестнадцатого года, когда Марина навещала друзей в Северной столице, а Грин жил где-то тут. Но, конечно, если начистоту, то это маловероятно. Они вращались в разных кругах. Грина не приглашали в те высоко одухотворённые гостиные, где могла возлежать перед камином на медвежьей шкуре Цветаева. Впрочем, Грин был всё же знаком по редакции «Нового Сатирикона» с Тэффи, а та, как мы знаем, жила в одном доме с Каннегисерами. И Грин об руку с Аверченко вполне мог как-нибудь заглянуть к Надежде Александровне Тэффи-Бучинской на чашку чаю.
Вот, представляете, Грин и Аверченко поднимаются по лестнице дома десять по Сапёрному переулку. А сверху как раз спускается молодая рыжеватая Цветаева в сопровождении, допустим, большеглазого Кузмина. А так как Кузмин знаком со всеми, в том числе и с Аверченко, то они останавливаются, обмениваются приветствиями и знакомят Цветаеву с Грином. И Цветаева, например, влюбляется в Грина. Она вообще любила влюбляться, особенно по молодости лет. И далее разыгрывается фантастический роман: мрачный запойный Грин с тюремным прошлым — и вдохновенная Марина, дочь директора Пушкинского музея изящных искусств…
Но нет, Грин всё-таки был не в её вкусе. Она в ту пору любила худеньких огненноликих мужчин, отчасти похожих на моего отца или на Владимира Лозина-Лозинского. И, самое главное, чуть не забыл: Тэффи съехала с квартиры в Сапёрном, кажется, ещё в 1911 году, за четыре года до появления в этом доме Цветаевой.
Так что наш умопомрачительный сюжет умирает, разбившись о непоправимые несовпадения времени и места.
И от него остаётся в качестве послевкусия одна мысль: люди с их умом и волей представляют собой листья, гонимые ветром, и это просто поразительно.
Вот, например, Цветаева. И Грин.
Они, конечно, не пара. «Алые паруса» — и «Тоска по родине! Давно разоблачённая морока…» Но если посмотреть на их фотографии двадцатых годов, то можно увидеть нечто схожее во взгляде. И она и он смотрят с тревожной безнадёжностью и с некоей потусторонней мудростью.
