С этими словами она распахнула дверцу, которую почему-то считала закрытой, и хотела было выпрыгнуть на мостовую. Я резко затормозила и, ухватив ее за руку, дернула на себя.
– Хорошо, – задыхаясь от волнения и борьбы, сказала я, – я отвезу вас назад.
Я вернулась к дому Зеленкиной. Она неуклюже выбралась из машины и, пошатываясь, пошла к подъезду. В голове у меня все смешалось. Я чувствовала, что не в состоянии вести машину. Опустив стекла, я закурила и стала размышлять над нелепостью случившегося, над злой шуткой судьбы. Почему она не рассказала все дочери? Не думаю, что после этого Вика, зная, что Ежов ее отец, продолжала бы поддерживать с ним прежние отношения. Она еще так молода, в ее годы боль переживается легче. А если бы не поверила матери? Все равно это лучше, чем убийство.
Я опустила спинку сиденья и уже полулежа смотрела на окна девятого этажа, где за занавесками, может быть, разыгрывалась очередная человеческая трагедия. Что эта женщина может теперь сказать своей дочери? Как объяснит свой поступок? Да и будет ли объяснять?
Не знаю, сколько прошло времени, только очнулась я, заметив какое-то движение на балконе девятого этажа. Я вышла из машины и стала пристально вглядываться вверх, только тут поняв весь ужас происходящего на моих глазах.
– Евгения Михайловна, не надо! – закричала я что было силы, пытаясь остановить ее, но было слишком поздно.
Она неловко перекинула ногу через ограждение балкона. С перил посыпались куски слежавшегося снега, и следом за снегом вниз полетела бесформенная масса с торчащими в разные стороны руками и ногами, словно конечности марионетки, лишенные связующих нитей.
Тело Евгении Михайловны закрутилось, ударилось о балкон шестого этажа, откачнулось от стены дома. Потом послышался глухой удар о мерзлую землю.
Какое-то время я была лишена способности двинуться с места, заговорить. Когда же вновь обрела ее, то кое-как доковыляла до машины, достала сотовый, набрала «02» и, запинаясь, объяснила, что и где произошло. Слова ватным облаком лениво выплывали из моего рта и рассеивались в морозном воздухе вместе с моим теплым дыханием – седым облаком отчаяния…
Весь день я была сама не своя, как никогда рассеянная и отрешенная. Эта трагедия, в отличие от тех, что некогда разыгрывались в греческом театре, увы, не принесла мне катарсиса – одно лишь тягостное оцепенение. Катарсисом его можно было назвать лишь с той точки зрения, что трагедия эта на какое-то время лишила для меня мир обычных его красок, была забыта и отринута повседневная суета, все казалось нелепым и неуместным.
Через несколько дней я сидела в кабинете Кряжимского и читала с монитора подготовленную им статью.
– Хорошо, – сказала я, – можно сдавать в набор. Только еще нет заголовка. Какие есть варианты?
– Может быть, «Твоя песенка спета»? – Кряжимский протер стекла своих очков. – Но сейчас, мне кажется, это не слишком удачное название для финала такой грустной истории.
Перебрав мысленно все, что случилось в эти последние дни, я, как сквозь туманную завесу, посмотрела на своего заместителя.
– А не лучше ли нам назвать ее «ГОД ДРАКОНА»?
В последней трети своей зима наконец смирилась, расслабилась и протекла на нас жидким снежком, вялым ветерком и откровенным потеплением. Да и как могло быть иначе: мы же для нее свои, местные. А своих обижать негоже.
В сложные моменты истории наша зима всегда бывала за нас: Наполеону треуголку подморозить – это запросто, Адольфу Алоизовичу под куцую его шинельку сосульку подвесить – да ради бога. А уж в нынешние-то скабрезные времена, когда дядя Сэм с красоткой Олбрайт совсем чувство меры потеряли, подобрал добрый Дедушка Мороз все свои заповедные запасы и грохнул на теплолюбивые Соединенные Штаты полный набор русской зимы. Снега навалил Клинтону по самый подъезд, ветром дунул так, что все калифорнийские кактусы в зеленый кукиш свернулись. Надели американцы экзотические тулупчики и снова завякали про русскую мафию.
Ничего, ребята!
А весной еще бывает паводок. Готовьте серфинги.
Я, например, сильно напуганная низкими холодными градусами, которые были показаны нам еще на прошлой неделе, сейчас просто расцвела от удовольствия. Приятно стало просто так по улице ходить, не торопясь и в плаще. И не надо изображать при этом капусту, у которой семь одежек, и все с подогревом.
Маринка попыталась высказаться в том смысле, что все ухудшается, и стала зима не зима, и настроения от этого нету, а я не поддерживаю такие разговоры. Мне лично мерзнуть надоело еще в прошлом году, а возможно, и в позапрошлом, не помню точно. А если Маринке так хочется в снежки поиграть, так в Сибирь-матушку все еще и поезда бегают, и самолеты летают: адью – и скатертью дорога!
А я уж лучше здесь с неправильной зимой пострадаю, а на снегопады по телику посмотрю. От этого, между прочим, настроение не ухудшается.
Работы в последнее время у нас было маловато, ничего интересного не подваливало, и вся наша редакция откровенно расслаблялась. В свободное от работы время, разумеется.
