– Я понял, – выдавил из себя Тейджо. – Будь по-твоему – я и мои люди останемся здесь. Но мне это не нравится. Друзья должны помогать друг другу. Семья и друзья – это то, за что можно отдать жизнь. За что надо отдавать жизнь.
– Тейджо, – вздохнул я. – Ну вот скажи мне, с чего ты решил, что выжившим это надо? Что за эгоизм? Думаешь, те, за кого отдали жизнь, будут рады этому?
– Вот и я о том! – вскинулся он. – Ты идёшь рисковать жизнью, думаешь, мы рады этому? Почему я должен сидеть здесь, когда ты… – поджал он губы. – Вместе веселимся, вместе сражаемся, а если кто-то погиб, то ему просто не повезло. Так говорил мой дед, так говорит мой отец, и я буду так же говорить своим детям.
Чёрт, этот мальчишка… Мы ведь с Маклаудом и Стилягой так же жили. По тем же принципам. Вместе веселились, вместе сражались, помогали друг другу. А если бы из нас кто-то умер, что ж… такова жизнь. Но то мы, псы войны, ровесники, в конце-то концов, а это дети. В душу лезущие поганцы.
– Вот когда ты своих детей заделаешь, – произнёс я самую малость зло, – мы будем вместе рубить наших врагов. И я слова против не скажу. А пока, малец, засунь свою гордость поглубже и защищай тех, кого можешь защитить.
Заметив, что Тейджо, да и остальные ребята, немного побледнели, постарался успокоиться. Всё-таки не удержал яки. Блин. Всё, я спокоен.
– Я… – сглотнул Тейджо.
– Извини, – прикрыл я глаза. – Вы все извините.
– Ничего, – произнёс Тейджо. – Нормально всё. Я высказался, ты высказался, обменялись, так сказать, любезностями.
– Ладно. Тогда… Пойду я. А вы тут укрепляйтесь. Кен… Нормально всё, справимся.
Окинув напоследок ребят взглядом, пошёл на выход. Щукин подал голос уже в коридоре, после того как мы поднялись по лестнице из тира.
– Малец – это ты сильно сказал, – усмехнулся он.
Вот тут-то мне по-настоящему башню и сорвало.
– А ты думаешь, – процедил я, – что кто-то из них имеет право называться иначе? Они не видели ни жизни, ни смерти. На моих руках, буквально вот на этих руках, смерть десятков тысяч. Даже ты не видел смерть по-настоящему! А я там был. И советую каждую ночь молиться, чтобы не увидеть того, что видел я. Думаешь, можешь учить меня жить? Да что может понимать в жизни тот, кто даже смерть не чувствует?! Ты понятия не имеешь, каково это, когда старуха с косой скребёт по твоей душе. Каждый раз, Щукин, я чувствовал смерть каждого мной убитого. Сотни, тысячи, десятки тысяч смертей каждый раз выворачивают меня наизнанку, – цедил я ему в лицо. – Такова ведьмачья доля, старик, чувствовать и жизнь, и смерть. Так что да, я имею право решать, кто здесь малец, а кто нет.
Бледный, с крепко сжатой челюстью, Щукин сделал шаг назад и встал на колено, склонив голову.
– Прошу меня простить, господин, я позволил себе лишнего, – произнёс он, не поднимая головы.
– Встань, – начал я успокаиваться. Похоже, прошлая жизнь ещё долго будет меня преследовать. – Перед тобой извиняться не буду, но, пожалуй, я всё-таки погорячился. Признаю. Идём, нам ещё мусор выносить.
На улице Щукин задал вопрос, и он его, похоже, действительно интересовал, раз после моего спича он вернулся к затронутой теме.
– Слушай, если это не слишком для тебя болезненная тема, не мог бы ты на пару вопросов ответить? Что значит – чувствуешь смерть?
– В прямом смысле – чувствую, – глянул я на него. – Когда человек умирает, я ощущаю импульс смерти. Как и жизни, если подумать.
– В смысле? – не понял он.
– Ну… – задумался я, как это объяснить. – Когда женщина беременеет, у неё в утробе растёт зародыш, но до определённого времени это просто ещё один орган в теле. Но в какой-то момент он… оживает. Не знаю, как это объяснить. Зародыш становится маленьким человеком. Возможно, обретает душу. И если такой, как я, окажется рядом, он это почувствует. Словно на мгновение, на внутреннем радаре, – постучал я себя пальцем по виску, – появляется точка жизни. Только вот радар я не включаю. Даже не так… Точнее, так… Блин, не знаю, как это словами выразить. Точка жизни как на радаре, но не такая. В общем, зарождение жизни надо почувствовать, рассказывать об этом сложно.
– Понятно, что ничего не… Хотя кое-что всё-таки понятно, – бормотал Щукин. – А где ты умудрился столько народу положить?
– Может, когда-нибудь и расскажу, – усмехнулся я. – Это личное. Я даже Атарашики не всё про себя рассказываю.
– Понял, не лезу – приподнял он руки.
