Но в то время, сорок лет назад, стоя на береговой дамбе, М. вдруг счел такую версию совершенно невероятной. Герман должен был бы сделать это голыми руками, а в драке со здоровым взрослым мужчиной, каким был Ян Ландзаат, он, естественно, потерпел бы поражение. Следовательно, он должен был застать учителя врасплох и оглушить при помощи камня или какого-то орудия – молотка, топора, чего-то такого, что захватил из дому и спрятал под курткой. Но чем дольше М. об этом думал, тем менее похожим на правду ему это казалось. Слишком похоже на преднамеренное, заранее спланированное преступление, а он считал, что ни Герман, ни Лаура на такое не способны. И хотя свидетель заявил, что видел, как Герман с историком шли в сторону Звина, это еще не значит, что Герман умышленно увел его в эту сторону, чтобы там прикончить, – ведь Герман мог и ошибиться, хотя он знал местность лучше, чем учитель, он мог неправильно сориентироваться по этому белому пейзажу.
Из Терхофстеде М. пошел к каналу. Там был мост, но никакого дорожного знака, на противоположном берегу канала дорога расходилась: в северном направлении – на Звин, в южном – на Слейс. От развилки Слейс, даже в ясный летний день, виден не был: ничего, ни церковной колокольни, ни построек, они появлялись дальше, где канал делал небольшой изгиб и укрепленный городок внезапно показывался из-за деревьев. До Слейса Ян Ландзаат и Герман, во всяком случае, так и не дошли.
Стоя на береговой дамбе, М. прищурился и запрокинул голову. Вдалеке, на горизонте, он увидел возвышающиеся краны чего-то, что могло быть портом. Куда пошел бы он сам? Таким вопросом он задался в тот полдень.
При допросе Лауры и Германа, в том, что потом просочилось наружу, несколько раз всплывали «друзья в Париже». Но больше никто – ни жена Ландзаата, ни его коллеги и однокурсники – никогда не слышал об этих парижских друзьях. И все-таки историк был «на пути в Париж»; по крайней мере, так утверждал он сам – опять же по словам Лауры и Германа.
М. представил себе фигуру: одинокую фигуру на фоне белоснежного пейзажа, этого самого пейзажа, только зимнего, с портовыми кранами на горизонте.
Не отправился ли Ян Ландзаат туда? Не поехал ли он на поезде? И не укрылся ли затем у своих так или иначе имеющихся друзей?
«А с какой целью? – подумал М. вслед за этим. – Чтобы исчезнуть? Ему надоело быть учителем? Наскучила жизнь, его семейная жизнь? Не захотелось ли ему взвалить на двоих невиновных школьников вину за несодеянное убийство?»
На большее фантазии М. не хватало, точнее сказать, он и не хотел заходить дальше. В своей книге, в книге, которую он тогда решил написать, он хотел направить все внимание на Германа и Лауру. На двоих школьников, которые приканчивают приставучего учителя. По заслугам приканчивают – но это последнее только для понимающего читателя, который умеет читать между строк. Слишком хитроумный учитель, который ловко от всех улизнул, ему совсем не годился. Он сделал бы всю историю, мягко говоря, неправдоподобной.
Но М. нужно было знать это точно. Нельзя было допустить, чтобы действительность вдруг все испортила. Поэтому, когда в дневной воскресной программе о культуре ведущий спросил, занят ли он «чем-нибудь новеньким», он ответил, что мысленно прокручивает книгу об этом деле. Между тем прошло уже несколько месяцев. Германа и Лауру за недостатком доказательств временно освободили из-под ареста. Им даже разрешили вернуться в школу, чтобы они, пока идет следствие, могли нагнать отставание в учебе.
– Вы имеете в виду что-нибудь в духе
Задав этот вопрос, ведущий прищурился и вытянул губы в трубочку: он хотел показать всем – и М., но прежде всего сидящим дома зрителям, – что он не с улицы пришел, что он, может быть, даже читал знаменитую книгу Трумена Капоте.
– Нет, не совсем, – ответил М. – Трумен Капоте писал ту книгу, когда обстоятельства преступления уже были общеизвестны. Двое мужчин совершают налет на заброшенную ферму в Канзасе, подозревая, что там можно раздобыть денег. Большой добычи это не приносит. Мимоходом они – действительно хладнокровно – убивают целую семью. Нет, у меня перед глазами стоит нечто иное. Я хочу дать волю своему воображению. Мы же до сих пор не знаем точно, что произошло во время тех рождественских каникул, так фатально закончившихся для учителя истории. Расследование зашло в тупик. Я собираюсь углубиться в это дело. Чем уже некоторое время и занимаюсь. Я не претендую на то, чтобы раскрыть тайну, я думаю скорее о восстановлении того, чего мы не знаем. Воображение. Фантазия. Может быть, мы все что-то упускаем из виду.
На следующий день большинство газет повторило эту новость, некоторые даже на первой полосе. «М. пишет книгу о деле пропавшего учителя», – сообщал заголовок в газете «Свободный народ»[24]. «Писатель и его воображение: новый импульс к раскрытию неразгаданного убийства?» – вторили «Телеграф»[25] и «Новости дня»[26].
