— Каюсь, — не к месту произнесла Сурьма, оборачиваясь на священника, — простите меня, отче, я согрешила! Ложью и притворством, — выдохнула она, а потом перевела глаза на Астата. — Я не люблю тебя. Никогда не любила.
Приклеенная улыбка жениха не изменилась. Только взгляд стал ледяным и колючим.
— Какая разница, — прошипел он сквозь эту приклеенную улыбку, — у нас уговор!
— Я не могу стать твоей женой.
Кольцо выпало из рук Сурьмы и зазвенело по мраморному полу в душной, непроницаемой тишине, но никто, кроме Нильсбория, не услышал, как в этой тишине огромной скалой обрушилась тяжесть с души Сурьмы…
***
Пробуждающего на маршрут найти так и не удалось, поэтому Висмут вновь сидел без дела в будке машиниста. Выходной он брать не стал — уж лучше здесь, чем там, дома, под скорбными взглядами этих двоих… Троих, если считать крысу. Дверь была распахнута настежь, и в будку лилось тёплое августовское солнце. Вдалеке закричали:
— Нет, вот тот локомотив, тот, что правее! Да, да! Верно!
Висмут не обратил на это внимания, пока через минуту чьи-то шаги не зазвенели по ступеням, ведущим в будку машиниста
Висмут вскочил на ноги и впился напряжённым взглядом в дверной проём, в котором через секунду появился сначала белый цилиндр с синими пёрышками, а затем и вся Сурьма в своём васильковом платье с белым корсетом.
— Здравствуй, — она запыхалась и разрумянилась, глаза её лихорадочно блестели, а на губах играла чуть подрагивающая улыбка.
«Что ты здесь делаешь? Как ты тут оказалась? Зачем ты меня нашла?» — вспыхнуло в голове Висмута, но вместо этого он почему-то спросил:
— Ты одна?
— А с кем я должна быть? — удивилась Сурьма.
— С мужем.
— Свадьбы не было, — она сделала шаг к Висмуту, стягивая с рук кружевные перчатки, — и теперь такая морока возвращать всем подарки! Я пришла вернуть тебе твой, — Сурьма посмотрела серьёзно и как-то испуганно.
— Но я ничего не…
Договорить он не успел: Сурьма шагнула ещё ближе и поцеловала его отчаянно и страстно.
Опешив, Висмут несколько мгновений позволял ей целовать себя, но потом перехватил инициативу.
Прижавшись лбом к её лбу, прошептал:
— Не стоило возвращать… Пусть он побудет у тебя.
Висмут почувствовал под своими губами её улыбку и стук её сердца о его грудь.
В залитой тёплым августовским светом будке машиниста он целовал её веки, её длинные ресницы цвета тёмной меди, высвеченные солнцем до золотистой полупрозрачности на самых кончиках, и её смеющиеся веснушки — одну за другой, все до единой. Целовал и не мог остановиться.
Дыхание сбивалось, счастье искрилось и шипело, и не помещалось в груди. На губах стало солоно.
— Ты чего? — тёплым шёпотом спросил Висмут, ласково стирая с её щёк слёзы.
— Я… чуть не потеряла тебя, — ответила Сурьма, улыбаясь сквозь слёзы, — я так испугалась! Там, на вокзале Крезола, под этим чёртовым ливнем, когда опоздала на твой поезд… Я боялась, что уже поздно, и я слишком долго молчала, а ты, — она всхлипнула, — ты не захочешь знать меня после… после…
И он ещё крепче прижал её к себе:
— Я люблю тебя, дурочка! Ты никогда меня не потеряешь.
— Это что тут такое происходит, позвольте поинтересоваться? — раздался от дверей удивлённый зычный голос.
— Господин координатор, — Висмут улыбнулся начальнику поверх головы Сурьмы, не выпуская девушку из объятий, — я нашёл отличную пробуждающую! Сильную и с золотым дипломом.
— А-а-а, — многозначительно протянул зависший на верхней лестничной ступеньке координатор маршрутов, — так у вас тут… собесе-е-едование! Что ж, не буду мешать, — он полез вниз, и, уже спустившись, крикнул: — жду вас у себя в кабинете, госпожа пробуждающая, через десять минут со всеми документами! Господин Висмут проводит. И не увлекайтесь там… Кхм… В смысле — не задерживайтесь!
— Поедешь со мной в самый длинный почтовый маршрут? — шёпотом спросил Сурьму Висмут и почувствовал, как она кивнула, уткнувшись мокрым, наверняка пунцовым, но очень счастливым лицом ему в плечо.
