Увечный бог. Том 1 полностью

Первый Меч – ты поклялся нас всех уничтожить, но чего мы этим добьемся? Будет ли это единственным, что мы завещаем тем, кто придет следом? Мы, символ бессмысленного сопротивления, – умрем. А короли будут все так же горделиво попирать землю, рабы – влачить свои цепи, охотники – преследовать, а их жертвы – умирать. Матери будут оплакивать мертвых детей – и ничего, кроме этого, ты, Первый Меч, нам не предложишь?

Но Оносу Т’лэнну не было дела до страхов, обуревающих его последователей. Он к ним даже и не прислушивался, поглощенный своей жалкой игрой в неумолимость – что на деле была безумной нерешительностью, абсурдной претензией на безучастность. Но нет, им к нему было не пробиться.

Но мы идем следом. Ничего другого нам не остается.

Она натолкнулась на Улага. Он протянул ей руку, помог устоять на ногах.

– Улаг?

– Крепись, Ристаль Эв. Найди себе что-нибудь. Воспоминание, за которое можно удержаться. Радость или даже любовь. Когда настанет время… – он замялся, словно не в силах подобрать слова, – когда настанет время и ты падешь на колени, когда мир обрушится на тебя со всех сторон, когда ты будешь падать внутрь себя, и падать, и падать – найди тогда это мгновение, свою мечту о покое.

– Такого мгновения нет, – прошептала она. – Я помню одно лишь горе.

– Найди! – прошипел он. – Надо найти его!

– Он всех нас уничтожит – и это единственный покой, Улаг, о котором я теперь могу мечтать.

Тогда он отвернулся, и ее захлестнула печаль. Видите нас? Мы – т’лан имассы. Мы – слава бессмертия. Когда наконец явится забытье, я встречу его поцелуем. И в мыслях своих я уплыву в ничто по реке из слез. По реке из слез.

Остряк двигался невообразимо древней тропой, огибающей отвесные утесы, мешанину острых скальных осколков и растрескавшихся валунов. Воздух в этом краю сновидений был горячим, от него пахло солеными болотами и обширными, открытыми морским волнам равнинами. Тропа мертвых и умирающих, тропа стиснутых челюстей и натянутых, словно стальные тросы, шейных мускулов. Исцарапанные, побитые камнями конечности, а густая теплая вонь, от которой так мутится рассудок преследуемых, рассудок жертв, стоит в воздухе, будто дыхание призраков, навеки обреченных на эту пытку.

Он достиг пещеры и замер снаружи, задрав голову и принюхиваясь.

Вот только все это осталось в далеком прошлом, под слоями бесчисленных поколений, подобных процессии, что повторяется раз за разом, словно претендуя на вечность.

Конечно же, это лишь иллюзия. Последняя гигантская кошка, что затаскивала в пещеру свою добычу, обратилась в прах и кости, от которых за прошедшие века осталось так мало, что и запаха уже не разобрать. Леопард, или тигр, или пещерный лев – да какая разница, если мертвый! Цикл – охота, рождение потомства, его воспитание – оборвался давно и резко.

Он осторожно двинулся в глубь пещеры, уже зная, что именно там обнаружит.

Кости. Раздробленные черепа. Эрес’алов и других обезьян, а кое-где и человеческие – детский, женский. Свидетельство тех времен, когда будущие тираны этого мира сами были всего лишь жертвами, что робко прижимались к земле и испуганно таращились, когда во мраке вспыхивали глаза огромной кошки. И умирали – от безжалостных клыков, от когтей. Величественные коричневые звери, населявшие их мир, брали безвольные тела зубами за шкирку и тащили прочь.

Грядущая тирания разве что слегка поблескивала тогда у них в глазах, и восходящее солнце каждый день озаряло мир, знающий лишь невежество. Разве не прекрасное было время?

Остряк фыркнул. Где оно теперь, то сознание, которому грезились невообразимые возможности – которое словно бы шарило вокруг себя в темноте? Легкое касание… что это, вспышка света где-то вдалеке? Обещание чего-то… чего-то чудесного? И мгновение спустя – низкий рык, шерсть на загривке встает дыбом, прыжок! Но лучше уж умереть в поисках грез, чем… чего? Блох под мышкой плотно прижавшегося к тебе вонючего существа?