- "Любимая игрушка" - как точно. Должно быть, здорово отобрать у меня все. Здорово сломать, разбить, пропустить через камнедробилку - и с улыбкой смотреть, как же я буду выплывать из этого дерьма. Да, именно дерьма: как ни бейся, а в масло его не взбить. Лишиться семьи, друзей, единственной цели, потерять все то, что я любил и чем дорожил, во что верил - это действительно благословение, это завидная участь. Что ты вообще знаешь, что чтобы в чем-то меня обвинять? Ты не знаешь, не можешь понять, каково это, когда тебя лишают выбора, хочешь ты жить или нет. Когда тебя лишают голоса и заставляют раз за разом переживать то плач Ильмере, то безумие fae, то чью-то тревогу, принесенную из ушедших веков. Заставляя переживать, слышать - и стоять в стороне, мучительно осознавая собственное бездействие и невозможность вмешательства. Это пытка, всей чудовищности и жестокости которой тебе никогда не понять.
Я не видел ничего, кроме каменеющего с каждым словом лица Нэльвё. Говорил, говорил, не способный остановиться хоть на секунду, выплескивая злость, обиду, ненависть и отчаянье - все то, что так долго сводило меня с ума. И услышал тихие всхлипы, только замолчав. Уже зная, что вижу, я медленно, словно надеясь, что этот миг никогда не произойдет, обернулся.
Камелия, отчаявшаяся нас перекричать, обессиленно опустившись на землю, обхватила колени руками и беззвучно плакала. Чувство вины подступило к горлу неожиданной горечью. Надо было что-то сделать, что-то сказать, но я не знал, что.
- Камелия... - тихо окликнул я севшим, охрипшим от крика голосом.
Нэльвё бросил на меня хмурый, сумрачный взгляд и, тихо подойдя к девушке, опустился рядом. Он, похоже, тоже не представлял, что нужно делать. Гладить по волосам? Приобнять? Но любая аристократка сочтет это оскорблением.
Камелия разрешила возникшее недоразумение со свойственной ей непосредственностью: не задаваясь вопросами этикета, она уткнулась ему в колени и разрыдалась уже в полный голос.
Я неловко переступил с ноги на ногу, несколько раз открыл было рот, не зная, что сказать - а потом с досадой пнул подвернувшийся камень и ушел прочь.
***
Шлеп-шлеп-шлеп!
Круги разбегались по воде, как будто оставленные легкими, невесомыми шажками игривой fae.
Шлеп-шлеп-шлеп!
Камешек - небольшая, окатанная и обтесанная озерными водами галька - подпрыгнула раз, другой и ухнул всего в паре шагов от берега.
Досадливо поморщившись, я подтянул колени к груди. Пускать камни по воде я так и не научился, как и еще сотне вещей, которыми мог похвастаться любой ребенок.
Шлеп-шлеп-шлеп!
Я вздрогнул от неожиданности - и насупился еще больше, когда понял, что не один.
Камешек, пущенный не мной, упрыгал далеко вперед, всколыхнув зеркальную гладь затерянного в лесу озера.
Почти полсотни шагов. "Даже он умеет пускать эти проклятые камушки", - пришла мне в голову обидная и совершенно дурацкая мысль. Такая дурацкая, нелепая и неуместная, что я невольно улыбнулся. И негромко сказал:
- Ты мне проспорил.
Голос, едва слышимый, утонул в сонном стрекоте цикад.
- Проспорил, - согласился Нэльвё.
Трава зашуршала под мягкими шагами - и смялась с тихим шелестом, когда он тяжело опустился рядом.
- Реки здесь действительно нет, - продолжил он с усмешкой. - Только озеро.
Только озеро...
Только озеро - и больше ничего. Ранний закат плавил лес в томно-алой неге. Небо и гладь прозрачных, чистейших вод бесконечно отражали друг друга, как стоящие напротив зеркала, дрожа под омывающими их волнами ветром.
- Во всей этой ситуации, - с откровенным сарказмом начал Нэльвё, - меня утешает только одно: как идиот вел себя не я один.
- О да! - не выдержав, рассмеялся я. - Не один! У нас теперь свое тайное общество... идиотов. Даже опознавательный знак есть: подбитая левая скула. Или ты уже свел ссадину?
- Нет, - фыркнул он. - Пусть побудет... напоминанием.
- За день все равно пройдет.
- А так лучше запомнится. Или, - он шутливо пихнул меня в бок, - думаешь, не стоит смущать взор благородной дамы нашими подбитыми физиономиями?
- Боюсь, мы ее уже смутили... неадекватным поведением, - невесело ответил я. - "Альвы", "бессмертные" - тьфу! Идиоты идиотами! Гонору и самомнения - море, а на деле...
- Ладно, ладно, завязывай с самобичеванием, - ворчливо прервал меня Нэльвё. - Все и так всё поняли.
Тема оказалась исчерпана.
Мы сидели рядом, ничего не говоря. Не знаю, о чем думал Нэльвё. Я все смотрел вдаль, на озеро, колыхающегося в золотисто-алой дымкой, но уже не с тем бездумным отчаянием, безразличием, а я с невыносимым желанием, наконец, выговориться. Молчать было невыносимо, каждый миг промедления жег горло невысказанным словом. И я, дрогнувшим голосом, начал:
- Я... действительно сказитель. Даже теперь. Но не волшебник. А сказитель не-волшебник - это все равно, что менестрель, утративший голос. Он слышит музыку, знает, как нужно петь - но не может. И это... мучительно, - и припечатал, со злостью и жестокостью, осознанно вороша еще болящую рану: - И бессмысленно. "Больше не волшебник"... - тихо, с горечью повторил я.
