Увеселительная прогулка полностью

— Где Оливер?

— Не знаю, — сказал Эпштейн.

— Он поехал на озеро?

— Разве он собирался?

— Почему ты не запретишь ему — раз и навсегда?..

— Что я должен ему запретить?

— Брать эту твою дурацкую моторку…

— Как так «дурацкую»?

— Она тебе совершенно не нужна, — сказала Сильвия, — для фасона только.

— Ну, а при чем тут Оливер?

— Ты же хвастаешься перед всеми, как прекрасно воспитываешь сына!

— По-твоему, это не так?

— Да ты и не думаешь его воспитывать.

— Может быть, ты этим занимаешься?

— Я-то конечно, но если мне и удается в конце концов заставить его делать то, что он обязан…

— А что он обязан?

— …как являешься ты и сбиваешь мальчика с толку.

— Оливер найдет свое место в жизни. Наберись терпения. Когда мне было шестнадцать лет, как ему… Словом, я не хочу, чтобы он тоже…

— Чтобы он что?

— Сильвия! — взмолился Эпштейн. — Перестань! У Оливера сегодня рано кончились занятия. Почему бы ему не поехать на озеро, не искупаться? Плавать очень полезно!

— Он гоняет на твоей лодке, но ведь он еще ребенок. Как можно ему все разрешать! Вдруг он что-нибудь натворит?..

— Да что ты заладила «твоя» лодка, на «твоей» лодке? Это наша лодка.

— Это твоя лодка. Мне она ни к чему. Ты прекрасно знаешь.

— Понятно, — сказал Эпштейн.

Он встал и подошел к стеллажу с книгами, но книгу не взял; рука его потянулась к дверце встроенного в стеллаж шкафчика, за которой в ряд стояли бутылки: виски, «дюбоннэ», «кампари»… Эпштейн любил выпить, но он никогда не напивался допьяна; тем не менее врач два раза в год внушал ему: «Страдает не столько ваша печень, сколько голова. А голова вам еще нужна». Так говорил врач, а он отвечал твердо и самоуверенно: «Я весь голова. Я — мозг моей газеты».

Когда «его» газета только начала выходить, многие сразу окрестили ее «бульварным листком», но люди понимающие квалифицировали как ходкую, «тиражную» газету, ибо слово «бульварная» звучит подозрительно и наводит на мысли о сексе и детективных историях, о низменных инстинктах, жестокости и всяческой грязи, — да, так вот когда газета только начала выходить, он целый месяц не мог наглядеться на выходные данные: «Главный редактор Герберт Эпштейн». Вот оно — черным по белому. Он добился своего.

— Может быть, тебе и дом ни к чему? — спросил он жену.

Она не ответила.

— И ковры тоже?

Сильвия опустила глаза.

— Я не могу говорить, когда ты забрасываешь меня вопросами. Да еще в таком тоне.

— И наши две машины?

— Не кричи, пожалуйста, — попросила она.

— А я и не кричу. Я собираюсь налить себе виски и задать тебе несколько вопросов. Например: кто плакал от радости, когда мы переехали в этот дом, в дом с садом и плавательным бассейном? Кто говорил, неужели нельзя сделать бассейн прямо в гостиной? Кто…

— Перестань, прошу тебя, — сказала она.

— Значит, ты это признаешь?

— Да, я знаю, ты все делал только ради меня, Ведь тебе самому ничего не нужно. Не будь меня, ты и сегодня жил бы на Фрайештрассе, в двух темных комнатушках, спал бы на древнем матраце…

Он отставил рюмку с виски, даже не пригубив, подошел к ней — она сидела поникнув в низком кресле, — рывком притянул к себе, обнял за талию, прижался щекой к ее щеке и сказал:

— Стриндберг устарел. Борьба полов уже прошлое. И кроме того, я тебя люблю. Что же тебе еще нужно?

Она молча стерпела все, а когда он ее отпустил, сказала:

— Ты всегда знаешь все лучше меня.

— Нет, это всего только слова, хоть ты и без конца их повторяешь. Ничего я не знаю. То есть знаю, как трудно жить в браке. Знаю, что не каждый человек способен всю жизнь довольствоваться одним партнером, особенно в постели. Но если тебя мучит это… Ведь я тебе никогда не мешал и сейчас не мешаю…

Сильвия спросила:

— Ты опять дал Оливеру ключ?

— Какой ключ?

— Ключ от лодки.

— Ты отлично знаешь, что Оливеру еще не полагается ездить одному. Вот почему я и не даю ему ключа. Но что это у тебя сегодня лодка из головы не выходит?

— Я боюсь.

— Бояться нечего. Оливер уже не маленький. Он знает, что можно и что нельзя.

— Стоит ему попросить о чем-либо тебя — и ему все можно.

— Я обращаюсь с ним как со взрослым. Пусть Оливер видит во мне не только отца, но и друга.

— Ты слишком редко бываешь дома.