— Во всяком случае, ты не хотела выходить замуж. Это папа хотел жениться. Он и заставил тебя.
— Мне бы твою фантазию.
— Тебе ведь было всего двадцать лет.
— Замуж выходят и в восемнадцать.
— Будь я на папином месте, я бы тоже захотел жениться.
— Будь ты на папином месте, ты бы тоже захотел жениться на мне?
— Конечно.
— Большое спасибо, Оливер, ты очень любезен.
— Ты воображаешь, что я ничего не знаю.
— Я догадываюсь, что ты уже многое знаешь.
— Не многое, а все.
— Ну, тогда все в порядке.
— Папа тебя очень любит.
Сильвия ничего не ответила.
— Не надо все время его пилить.
— Господи помилуй, о чем ты говоришь?
— Я знаю, что папа не нравился твоим родителям.
— Но откуда…
— Я уже давно все знаю…
— Но скажи только откуда…
— В папином кабинете я нашел коробку со старыми письмами…
— Нашел?
— Ведь я имею право знать все. Вы оба без конца это твердите.
— Конечно, ты должен знать все. Но ты не должен лезть к папе в стол…
— Папа забыл его запереть. Шестнадцать лет назад ты была от него без ума…
Сильвия молчала.
— Они тоже не хотели, чтобы ты появилась на свет.
— Кто «они»?
— Ты писала об этом папе и называла его «мустангом». Ты и твои родители проводили лето в Церматте. А «мустангу» приходилось работать. И ты ему писала…
— Да, Оливер, все это правда, но сейчас не надо об этом говорить.
— И ты меня тоже не хотела.
Сильвия едва сдержалась, чтобы не закричать.
— Это неправда, Оливер! Я боялась только, что буду плохой матерью, сказала она.
Оливер встал, подошел к Сильвии и, погладив ее по голове, тихо проговорил:
— Но ты стала лучшей матерью в мире!
Он вернулся на свое место и вдруг заявил:
— Впрочем, никакой девчонки там со мной не было.
— Что же ты мне тут плел?
— Был мужчина.
— Какой мужчина?
— Да так, один псих. Ну, он мне такого порассказал! Ты, говорит, имел дело с проститутками, в борделях бывал? Сижу это я, вдруг смотрю — рядом со мной какой-то тип. Я и не заметил, как он подкрался. Уселся возле меня и говорит: «Знаешь, откуда я сейчас?» Я молчу, а он спрашивает: «Ты имел дело с проститутками?» Я молчу, а он свое: «Я, говорит, сейчас прямо из Берлина. Был там в одном зверски дорогом бардаке».
— Прекрати! — сказала Сильвия.
— Я только пересказываю, что говорил этот тип.
— А меня это не интересует.
— Тебя вообще не интересует моя жизнь.
— Ну хорошо, продолжай.
— Так вот, сказал этот псих, сперва надо сунуть швейцару двадцать марок, чтобы он открыл тебе дверь. И не вздумай произносить слово «бордель», ты должен сказать: «Пожалуйста, четвертый этаж, пансион». Он отвезет тебя в лифте на четвертый этаж. Другого такого заведения небось на всем свете не сыщешь. Не иначе как в этой квартире раньше жил Ротшильд. Или какой-нибудь князь. Комнат там нет, все сплошь одни салоны. Потолки лепные, персидские ковры, вертящиеся кресла; в каждом салоне — бар. Рюмка виски — десять марок. Можешь только пить виски. Или там шампанское. Бутылка — семьдесят марок. С бабой телепаться не обязательно…
— Оливер!
— Так ведь это он говорит, не я. Честное слово. Я только передаю.
— Незачем повторять все эти гадости.
