— Сплетни о кинозвездах, сведения о новых модах…
— Маловато, маловато.
— И все это почти теряется среди серьезных сообщений и комментариев.
— Вот именно, — согласился фон Кенель. — Зачем вы так часто печатаете Кремера? Ежедневное обозрение — согласен, тут он мастер своего дела, но к чему вся эта критика? Люди этого не любят. И ваш антиамериканский курс. И дерзкий тон в отношении полиции, армии. Честное слово, Эпштейн, уж это-то мы с вами могли бы уступить коммунистам. Кроме того, вы пробовали прикинуть, во что нам обходятся хотя бы эти ваши три полосы культуры?
— Но ведь мы не можем заполнять раздел культуры одними только пустяками. Выступать по вопросам культуры — значит выражать свое мнение. Нам удалось привлечь к сотрудничеству крупнейших наших писателей.
— Если вам доведется служить в армии, Эпштейн, или проходить переподготовку, попробуйте опросить пятьсот солдат, кто такие Фриш, Дюрренматт или Генрих Бёлль. Тут-то вам и преподнесут сюрприз: выяснится, что только один из пятисот когда-то слышал одну из этих фамилий, но толком не знает, о ком идет речь: о хирурге, который пересаживает сердце, или о вожде американских негров.
— Как же вы представляете себе раздел культуры в «Миттагблатте»?
— Объясните, почему я лишен возможности прочесть в этом разделе о глухом композиторе, или о танцовщице с деревянной ногой, или же о всемирно знаменитом скрипаче с протезом вместо руки? Почему я не нахожу ничего о том, как Курд Юргенс бьет по морде свою жену и тому подобное? Я хочу сказать, что и в культуре надо сильнее выявлять человеческую сторону. На кой черт мне сдался этот идиотский ливинг-театр? Или опера? Тут за глаза довольно и десяти строк… А вот о том, что отчим в течение десяти лет жил со своими четырьмя падчерицами, я читаю не у нас, а в «Экспрессе», о том, как пятидесятилетний мужчина, не умея плавать, вытащил из Лиммата маленькую девочку, «Миттагблатт» помещает всего двенадцать строк, зато на трех полосах вы морочите мне голову репортажем о шестидневной дискуссии между студентами, гимназистами и рабочими в Центре Ле Корбюзье. Кому интересно знать, что думают эти отщепенцы? Или ни с того ни с сего мне сообщают, что изрек господин Маркузе, а также о том, что небезызвестный Руди Дучке, у которого еще молоко на губах не обсохло, пишет в Риме мемуары…
— До тех пор, пока я главный редактор, — перебил его Эпштейн, вставая, — направление газеты буду определять я.
— Нам дешевле обойдется уволить вас с выплатой возмещения, — ответил фон Кенель, продолжая сидеть, — пока вы не успели окончательно загробить газету.
— Десять редакторов — самое меньшее — уйдут следом за мной.
Фон Кенель рассмеялся.
— Неужели он всерьез решил уйти? — спросил доктор Куттер.
Директор фон Кенель закинул ногу на ногу и ответил:
— Похоже, что так.
— Ничего не понимаю, — сказал Куттер, — я беседовал с ним как-то, и он мне заявил…
— Тогда, — перебил его фон Кенель, — тогда Эпштейн еще не знал, что тираж так катастрофически упадет.
— Но вы все сделали, чтобы его удержать?
— А зачем это нужно?
— Чутье подсказывает мне, что он поступает вопреки собственному убеждению.
— Вы питаете к нему особую симпатию?
— Вначале он был мне совсем несимпатичен, — ответил Куттер. — Вы ведь знаете, честолюбивые люди мне не по душе.
— Вы можете себе позволить такую роскошь.
— Простите, не понял…
— Вы представляете себе, какая судьба ожидала бы наш концерн, если бы во главе его не стояли честолюбивые люди?
— Ох уж этот мне концерн, — вздохнул Куттер.
— Что вы скажете по поводу «Миттагблатта»?
— Что я могу сказать? Я всегда отбивался от этой газеты.
— Однако в том виде, какой она приняла теперь у Эпштейна, она должна была бы вам нравиться.
— Я бы сказал, скорее, что она уже не вызывает у меня такого отвращения, как раньше. У меня к ней теперь более теплое чувство. Люди, делающие эту газету, видимо, ставят перед собой определенные цели. У них появилось собственное мнение. Я полагаю, что выпускать газету могут только люди, имеющие убеждения.
— Меня интересуют лишь тиражные показатели, а не убеждения господина Эпштейна.
— Такой вы бесчеловечный? — спросил Куттер.
— Человечность моим договором не предусмотрена. Мне надлежит заботиться о том, чтобы вложенный в дело капитал притекал обратно.
— Да, да, конечно, я понимаю, — согласился Куттер. — Но чем объяснить такую… такую резкую перемену вашей позиции?
— Простите? Как вы сказали?
— Три года тому назад, когда мы искали главного редактора, вы отстаивали кандидатуру Эпштейна, и даже с чрезмерным пылом. Мне он тогда еще совсем не нравился.
