— «В деле Оливера Эпштейна по-прежнему отсутствует основная улика, подтверждающая факт убийства, — труп. Кроме того, пока что единственный свидетель происшествия излагает самые различные версии, а в результате психиатрической экспертизы ни одна из этих версий не представляется очевидной и достаточно вероятной. Если исходить из того, что убийство Рут Кауц действительно было совершено Оливером Эпштейном, то возникает вопрос, не является ли описание происшедшего, данное им при аресте, наиболее правдоподобным и не следует ли принять его за достаточно вероятное. На основании найденных туфель следует считать установленным тот факт, что Оливер Эпштейн виделся с Рут Кауц. Если допустить, что он овладел ею в той или иной мере насильственным или каким-либо другим предосудительным способом, то можно принять первую его версию, согласно которой он хотел устранить единственного свидетеля, чтобы не навлечь на себя неприятностей. Это весьма распространенный мотив, как у взрослых, так и у несовершеннолетних преступников. В логику подобных рассуждений и мотиваций укладывалось бы тогда и то, что он стремился уничтожить все следы и спрятать труп так, чтобы его практически нельзя было найти. Все это было бы последовательно и не противоречило бы той разумности, каковую обнаружил Оливер как при психиатрической экспертизе, так и при других обстоятельствах».
— Словно под твою диктовку писалось, — заметил Петер, пока Лутц сморкался.
— Это еще цветочки, ягодки впереди, — сказал Лутц и стал читать дальше: — «Если допустить, что все произошло именно таким образом, то спрашивается, почему же тогда Оливер не рассчитал и последующие свои действия столь же продуманно и тонко. Времени у него было достаточно. Прибытия полиции он мог дождаться дома. Мог спокойно все отрицать. Его беседы с редактором „Миттагблатта“ Зайлером и с товарищами по гимназии вполне можно квалифицировать как пустую болтовню, обычную для мальчиков этого возраста. Его ум и фантазия позволили бы ему разыграть роль человека, ни в чем не повинного и ничего не ведающего. В этой связи следует также отметить, что Оливер Эпштейн проявил незаурядный талант в сочинении различных версий. Зачем же ему понадобилось сочинять именно такую версию, в которой он выступает как убийца?»
— Потому что только он один знает, что он не убивал, — заключил Петер. — Это же логично.
— Это глупо, — возразил Лутц.
— Нет, логично. Ему просто доставляло удовольствие водить вас всех за нос.
— «Психиатрическое обследование установило, — продолжал Лутц, — что Оливер Эпштейн отличается редкой восприимчивостью и внушаемостью. По этой причине мы не знаем и, по-видимому, никогда не сумеем выяснить, в какой мере первый полицейский протокол содержал непосредственные высказывания самого Оливера и в какой мере эти нормальные психологические мотивации были внушены ему вопросами полицейского. Не представляется возможным выяснить это прежде всего потому, что сам Оливер не в состоянии сообщить по данному поводу удовлетворительных сведений, а также по той причине, что ведущему допрос очень трудно избежать наводящих вопросов или оценить их, как таковые. Обладая немалым опытом в этой области, мы постоянно отмечали, что каждая возникшая у нас гипотеза немедленно находила подтверждение у Оливера, как ни старались мы избегать наводящих вопросов. Поэтому вполне допустимо, что как будто бы правдоподобная первая версия исходит вовсе не от Оливера…» От кого же еще она, черт возьми, может исходить? — возмутился Лутц, а жена спросила:
— С каких это пор ты позволяешь себе ругаться?
— «Хотя легче всего бывает задним числом критиковать меры, принятые другими, и хотя мы вовсе не утверждаем, что сами сумели бы все предусмотреть, мы тем не менее считаем: при розыске Оливера Эпштейна было бы правильнее дать строжайшее указание о том, чтобы юноша был задержан и без всяких допросов и заявлений препровожден в соответствующие инстанции.
Таким образом, вероятно, удалось бы в значительной мере избежать путаницы и иметь на сегодняшний день гораздо более ясную картину. Поскольку, работая с детьми и с подростками, приходится принимать в расчет их повышенную внушаемость, было бы целесообразно в трудных случаях рекомендовать, чтобы подозреваемые лица не допрашивались в обычных полицейских участках…»
