Получит, прочтет и до утра глаз не смыкает. При обходе спросишь, бывало: «Как почивали?» А он опять о своем: «Все бы ничего, да вот удои снизились. Придется вам, доктор, досрочно выписывать меня. Не могу, конец года».
В те дни газеты печатали рапорты передовиков села. Коробков вооружался газетой, шел ко мне в кабинет и, потрясая ею в воздухе, убежденно говорил: «Смотрите, какие дела творятся на свете! А вы хотите, чтобы я пластом лежал… Не выполнят они без меня обещания. Вы понимаете, доктор? Восемьдесят центнеров мяса и триста центнеров молока на сто гектаров земли не шутка! Эту цифру с умом нужно добывать…»
Срок лечения Сергея Сергеича подходил к концу. Здоровье его заметно пошло на поправку. Он лучше стал спать, при встречах с докторами шутил, рассказывал смешные истории. И вдруг, будь она трижды неладна, телеграмма из колхоза. Телеграфировал тот же Доханин. Чем бы, вы думали, он порадовал Коробкова? Послушайте! Содержание этой телеграммы я, как сейчас, помню:
«Вчера приобрел у колхозников тысячу петушков, полторы тысячи кур, пятьсот подсвинков и сдал в мясозаготовку. План выполнил. Можете рапортовать».
Дружный хохот слушателей потряс гостиную. Люди смеялись и восклицали:
— Вот так удружил!
— Одним махом выполнил!
— Иные и в этом году так поступают!
— Ну, не скажи, таких теперь немного!
Когда шум в гостиной затих, Елена Васильевна продолжала:
— Вам, конечно, весело сейчас, но Коробкову тогда не до смеха было. Не подоспей наша помощь — печально закончилась бы история. Две недели на уколах его держали. Еле-еле поставили на ноги. А после этого еще месяц пролежал на особом режиме…
Уезжал домой в канун Нового года. Когда подали машину, Сергей Сергеич забежал ко мне попрощаться. «Извините, — говорит, — Елена Васильевна, что столько хлопот причинил вам». Пожал руку и направился к выходу. Я хотела проводить его до машины. Вдруг он остановился у порога и молвит: «Разрешите, Елена Васильевна, об одном условии с вами договориться». «Пожалуйста, — отвечаю я, — всегда готова послушать больного». А он поправляет: «Не больного, а председателя колхоза, коммуниста».
— Коробков не растеряется! — заметил кто-то из слушателей. — Ну, а какое условие поставил он перед вами?
— А вот какое, — отвечала Красновидова. — Сергей Сергеич сказал: «Жив буду, через год снова приеду к вам лечиться. Но при одном условии: если дам на каждую сотню гектаров сто центнеров мяса, четыреста центнеров молока и пальцем не трону живности колхозников». Понимаете теперь смысл телеграммы?!
— Вот оно что! — воскликнул секретарь парткома, сидевший напротив Красновидовой. — А тут ваши работники с ног сбились, птичник хотели строить.
Гостиная снова огласилась хохотом…
…Расходились в хорошем настроении. Завхоз Шуркин, казалось, летел на крыльях. У него гора свалилась с плеч. Он торопился предупредить плотника Воскобойникова, чтобы тот не хлопотал понапрасну насчет курятника. Ошибочка, мол, случилась…
Разные чудеса случаются на белом свете. Одним из них человек дает научное толкование, другие относит к сфере фантастики, а третьи с ухмылкой зачисляет в разряд «охотничьих рассказов». Но такое чудо, которое произошло на Тверском бульваре, не лезет ни в какие ворота. Всем чудесам чудо!
Дело было так… Ветер разогнал над Москвой стаи туч, и в чистом небе зарделось долгожданное солнышко. От памятника Александру Сергеевичу Пушкину к Никитским воротам и в обратном направлении нескончаемой вереницей циркулировали коляски. В каждой лежал укутанный пуховым одеяльцем пассажир с носиком, похожим на кнопку, налитыми, точно спелые ранетки, розовыми щечками и маленьким ротиком, плотно запечатанным соской-пустышкой.
Пенсионерка Авдотья Михайловна совершала утренний моцион со своим пятимесячным внучонком Алешенькой. Тот щурил от света голубые глазенки и тихонько посапывал. Не красноречивы карапузы в таком возрасте. «Уа-а», «уа-а!» — вот и все их слова. А бабушке так хочется, чтобы ее Алешенька поскорее начал лепетать что-нибудь осмысленное!
— Скажи «ма-ма», лапонька! — пристает к внучонку Авдотья Михайловна. — Сложи губоньки вот так, родименький… И — «ма-а-ма-а».
Алешенька надул щечки и с силой вытолкнул язычком пустышку, которая задела бабкину шляпу и рикошетом отлетела в сугроб.
— Извиняюсь, достопочтенная Авдотья Михайловна, — сказал он папиным басом. — Но молчать более не могу! Гражданская совесть не позволяет!.. Хотел бы я знать, кто сколотил мне этот рыдван и назвал его детской коляской?!
Бабка от изумления застыла, как дорическая колонна. У нее отнялся язык. Она ни ушам, ни глазам своим не верила. А Алешенька и вовсе распоясался — выпростал правую ручонку из-под пеленок и пухленьким кулачком стукнул по подлокотнику.
— Кто, спрашиваю я?
Подлокотник со звоном отлетел прочь.
— Дядя бяка! — раздались голоса из соседних колясок.
И по всему Тверскому бульвару эхом прокатилось скандирование:
— Дядя бяка! Дядя бяка!..
Подогретый единодушной поддержкой сверстников, Алешенька выпалил с сердцем:
