Случилось ему как-то пронюхать, что Евгений Николаевич Петруханский, ответственный работник области, уважает свиную отбивную. И вот в один безоблачный день Голубцов подложил Евгению Николаевичу… свинью. Не в фигуральном смысле, а натуральную свинью миргородской породы, рябую, с приподнятым кверху пятачком, этак пудов на шесть, и в пять рез дешевле, чем на базаре.
Производя расчет с подсобным хозяйством за свинью, Петруханский шепнул бухгалтеру Лознякову:
— Согласно указанию товарища Голубцова, забронируйте мне еще одного поросеночка.
— По распоряжению Никифора Дмитриевича ваше желание исполнено, — галантно кланяясь, ответил бухгалтер. — Подсвинок уже стоит на вашем балансе.
— Ну и отлично, пускай стоит. А когда он станет хрюшкой, мы снимем его с баланса и — на кухню.
Аппетитный запах свиных отбивных, что поджаривались на кухне Петруханского, проник в квартиры некоторых его соседей. И хотя их обеденные столы были густо уставлены снедью, свиная отбивная из голубцовского хозяйства приятно щекотала обоняние. Нет, не просто щекотала, а заражала. Больных становилось все больше и больше. Они наперегонки мчались к «доктору» Голубцову.
А он, Никифор Дмитриевич, с аптекарской точностью ставил диагнозы. Глянет на пациента, почешет за ухом и как бы мимоходом скажет:
— Аппетит плохой у вас. Не сочный. Но дело поправимо. Разовьем. Поднимем аппетит. Для начала пропишем яблоки. Полтонны хватит?
Пациент, краснея от смущения, пожимает «доктору» руку и идет в сад за «лекарством».
А другому Голубцов говорит примерно так:
— Худеть начали вы, батенька. С чего бы это? Да и волос седой заблестел на висках. Не годится так, дорогой мой! Вот вам на поправочку десять кило телятины, пять кило масла и молочного поросеночка. Кушайте на здоровьичко! Поправляйтесь!
Академическую форму рецептов Никифор Дмитриевич упростил до минимума. Бухгалтер Лозняков, исполнявший обязанности фармацевта, получал от него предельно лаконичные и недвусмысленные предписания:
«Выпиши барашка и по книгам не проводи»,
«Отпусти гр-ну Белоконю ящик сала»,
«Выдай К. Н. бочонок меда»,
«Оформи супруге Перепелице пару окороков».
Вообще Никифор Голубцов в своей практике оперировал лошадиными дозами. Всякого рода микстуру — молоко, простоквашу, сливки, сметану — он прописывал не пузырьками, а бидонами. Для доставки поименованного лекарства на дом была выделена специальная машина. Ее иначе не называли, как «неотложная помощь».
Шоферу хватало работы с утра до вечера. Маршрут начинался с квартиры Григория Бельнара, далее следовал к дому Никиты Иванова, затем — к Игнату Дрюченко, Осипу Чернявскому…
За последовательностью и точностью маршрута следил бухгалтер Лозняков. Сидя в кабине бок о бок с шофером, он на каждом ухабе приговаривал:
— Не взбалтывай!
— Извиняюсь, Сидор Панкратьевич.
— И не болтай! Держи язык за зубами. Никуда, мол, не ездил, ничего не возил. Понял? Ну то-то!
— А все-таки, Сидор Панкратьевич, нехорошо растаскивать добро по знакомству да по начальству, — обмолвился шофер. — Это пахнет дурно!
— Цс-с, — процедил бухгалтер. — Ишь ты какой выискался! Тоже мне законник! Да я тебя с потрохами съем, ежели захочу. У меня каждая цифра на взводе. Никакой комар носа не подточит.
Зря бахвалился бухгалтер Лозняков. Нашелся комар, который подточил свой нос и все разнюхал.
Вотчине Никифора Голубцова пришел конец. Подсобное хозяйство со всем его движимым и недвижимым имуществом передали соседнему совхозу. В надежные руки. А Никифора Дмитриевича и его компаньонов усадили на скамью подсудимых.
Как аукнется, так и откликнется. Брали большими дозами и получили полноценную дозу.
Задолго до рассвета морозную темень разорвали багровые всполохи. Языки пламени трепещущими бликами отсвечивались в окнах заснеженного поселка. Где-то скрипнули ворота, кто-то брякнул в чугунный подвесок. Завыли собаки, беспорядочно закричали петухи.
На пожарной каланче зашевелился дежурный. Откинув полу тулупа, он не торопясь достал кисет, свернул цигарку и, глядя в сторону огня, проговорил:
— Прикурить, что ли, спуститься?
На студеном ветру пламя гудело и клокотало. Задымленный, похожий на трубочиста, человек, в котором с трудом можно было угадать Ивана Кузнецова, стоял по колено в снегу и подливал масла в огонь.
Пожарник подошел, поздоровался и сочувственно спросил:
— Не заводится?
— Леший его заведет в такую стужу. Градусов, небось, тридцать?
— Пожалуй, побольше… Может, чем помочь?
— Коли вызвался, последи за костром, а я домой сбегаю, кипятку притащу… Жинка с полуночи печку растопила…
Давно уже взошло солнце. Сменился пожарный на каланче, дочурка Ивана Кузнецова вернулась из школы, а под трактором все еще полыхал костер.
Мотор упорно молчал, словно воды в рот набрал.
…Семь урожаев снял Кузнецов на целине. И сколько же земли перепахала его бригада за эти годы! Если бы сложить ту пахоту воедино, она раскинулась бы пошире Аральского моря. С весны до осени бороздят степную гладь Ивановы дизеля. Ни штормовые ветры, ни затяжные дожди им нипочем! Всякий раз бригада заканчивает целинную страду со славой.
