Но Лукерья и сама уже догадалась, что обмишурилась с покупкой. И надо же ей было выбрать поросенка у Явдохи-кривой. Ну разве это женщина, Явдоха?! Хата ее стоит на самом краю деревни Хламино. В зимние месяцы, когда разгуляется вьюга-завируха, Явдохину избу заносит снегом по самую кровлю. А кривая только того и дожидается: чем выше сугробы, тем смелее она действует в своем бесовском предприятии. Лишь чуть сгустятся сумерки, как над ее хатой уже стоит дым коромыслом. Того и гляди, выпорхнет Явдоха-кривая верхом на метле и взовьется в поднебесье, к далеким, далеким звездам.
От Явдохиной избы за версту несет самогоном. Приладилась кривая! Самогон бражникам сбывает, а бардой поросят выпаивает. Двойной доход открыла! Правду сказал Евдокимыч: «Самогонщики орудуют на два фронта». И не судят их, бестий!
Нет, Лукерья Петровна, вы не правы. Бражников судят. На днях судили Анфису Пыльеву из деревни Карягино. Забавное было разбирательство!
— Гражданка Пыльева, — обратился к обвиняемой судья, — верно ли, что вы курили самогон?
— Да, курила! — отвечала та.
— На продажу или для внутренних надобностей?
— Я непьющая. Гнала на продажу.
— А какое у вас основное занятие, Пыльева?
— Я не работаю.
— Значит, самогонкой пробавляетесь?
— Да, пробавляюсь самогоном…
Тучи над головой самогонщицы, казалось, сгустились. Анфиса уже готовила сухари в путь-дорогу. Однако грозы не последовало. То ли чистосердечное признание, то ли непьющая натура, но что-то подкупило судей. И они оштрафовали ее на двадцать рублей. Зачитали приговор и отпустили с миром.
— Не без добрых душ на свете! — сказала Анфиса, вернувшись домой, и… заквасила новую порцию сивухи.
«А я что, пятая спица в колеснице?! — решил про себя сосед Пыльевой молодой лоботряс Владислав Замураев. — Ей можно, а мне нельзя?.. Нет уж, дудки! Я почище Анфисы управляюсь».
В канун вербного воскресенья Владислава застали у самогонного аппарата. Из носика змеевика струилась в чайник мутная жижица с тошнотворным запахом. На полках и на подоконнике были расставлены батареи разнокалиберных бутылок. Хозяин неторопливо закупоривал их самодельными пробками и заливал парафином.
— На продажу готовишь? — спросил милиционер.
— Так точно, товарищ старшина!
— А ты знаешь, Замураев, чем это может кончиться?
— Двадцатью рублями штрафа!
— Ой ли?
— Не стращайте, гражданин постовой! Мы люди тертые…
В суде Замураев выглядел этаким невинным агнцем. Вид смиренный, волосы на голове припомажены, голубая косоворотка расшита до самого подола.
— Вы все рассказали суду, Замураев?
— Все!
— Ничего не утаили?
— Ни капельки!
— Под судом бывали?
— Боже упаси!
И опять последовали смягчающие вину оговорки. Когда огласили приговор, Замураев поклонился судьям в пояс и полез в карман.
— Деньги сразу платить или потом?
— Расплатишься, когда получишь исполнительный лист.
— Спасибочко, граждане судьи! Двадцать рублей не деньги.
Вольготно живется бражникам с такими добрыми дядями. Иные уже давно позабыли, когда они выходили на работу. Торговля самогоном стала их основной профессией. А тут еще побочный заработок. Всякий самогонных дел мастер имеет у себя подсобное хозяйство — десятка три поросят. Выпоит их бражкой — и на базар! Поросята налитые, отменные.
Вот на такого-то закадычного бражника и нарвалась Лукерья Петровна.
Играл духовой оркестр. Гремели тосты, на столах благоухали розы. Торжество под сводами львовского универмага лилось через край.
Евгений Федотович Довбня получал диплом об окончании городского вечернего университета.
— Урр-а-а нашему дорогому директору!
А виновник торжества сидел на видном месте и недреманным оком оценивал подчиненных. «Ишь, заливаются мошенницы Ирина Турковская и Клавдия Топорец! Здорово навострились обмеривать покупателя! А чего это Вайман с такой ехидцей смотрит в мою сторону?»
Наутро директор универмага устроил товароведу аудиенцию.
— Ты что хотел сказать своей мефистофельской улыбкой, дорогой мой?
Вайман прыснул со смеху.
— Я вспомнил, как ты добыл себе диплом. Ловко! Ведь ты дороги не знаешь в университет! Ты такой же дипломант, как я Александр Македонский…
Довбню взорвало.
— Крохобор! Нищим прикидываешься, опорки на себя напяливаешь, а золото лопатой гребешь. Баста! Семь лет я жил на твоих подачках. Хватит!
— Что, совесть заговорила?! — съязвил товаровед. — Взяточником боишься прослыть?
— Молча-ать! — грохнул директор кулаком по столу. — Или половину барыша, или на чистую воду. Выбирай любое!
Товаровед язык прикусил от перепуга. Не ожидал такого оборота. Сколько лет ладили! А тут ни с того ни с сего громы-молнии! И какая муха укусила директора? Кричит, как помешанный. Того и гляди, толпа соберется.
— Не серчай, Евгений Федотович, — примирительно сказал товаровед. — На равных долях будем с тобой компаньонами. Каждую сотню — пополам, и каждый целковый — надвое. Я человек уступчивый.
Разошлись подобру-поздорову. И с того дня добычу стали делить поровну. Пролетит месяц — столько-то сотенных кредиток одному и столько же другому. Добавок к зарплате. А премии — само собой. Насчет премий в универмаге не скупились…
