— А что касается подозреваемого, Николай Сергеич… У вас же алиби. Стопроцентное.
— Верно, алиби, — согласился я.
Майор хотел еще что-то спросить, но в эту секунду портативная рация в руке Михайлишина ожила и запищала. Он, отвернувшись от меня — конспиратор-народоволец! — нажал на кнопку и невнятно забормотал в микрофон. Потом повернулся. Лицо Михайлишина выражало озабоченность.
— Товарищ майор, вас срочно требуют в райотдел. Подполковник Прохоров.
Майор аккуратно загасил окурок и спрятал его в свою коробочку.
— Вас подвезти, Николай Сергеич? — спросил он.
Видимо, где-то неподалеку их ждала милицейская машина.
— Благодарю вас, я еще прогуляюсь.
Терехин что-то хотел добавить, но я его опередил:
— Позвольте полюбопытствовать, Петр Петрович: а почему вы все время прячете окурки?
— Да, знаете ли, старая привычка. Чтобы на месте преступления не оказалось посторонних предметов, — нехотя признался Терехин.
— А разве здесь уже что-то произошло? — спросил я с невинным видом.
— Пока что, слава богу, ничего, — буркнул майор и добавил, уже поворачиваясь: — До свидания, Николай Сергеич.
— Всего доброго. Удачи, — откликнулся я.
Майор вразвалку пошел следом за Михайлишиным и на ходу бросил мне через плечо:
— А в лес, Николай Сергеич, пока лучше не ходите… от греха подальше…
Я промолчал: такого обещания я майору Терехину дать не мог, а врать не хотелось.
В помещении междугороднего переговорного пункта просто зримо сгущался дневной зной.
Я стоял в стеклянной будке, задыхаясь от удушливой жары. Горячий воздух нехотя проникал в легкие и, казалось, застревал там навсегда — на то, чтобы его выдохнуть, сил уже просто не хватало. Можно было, конечно, распахнуть дверь, но то, что я говорил в трубку, не предназначалось для чужих ушей. А ушей хватало: в маленьком полутемном помещении в ожидании вызова сидело и стояло полтора десятка человек. Распаренные красные лица, полуоткрытые рты, бессмысленно выпученные глаза. Все пытались как-то спастись от духоты: обмахивались газетами, вытирались платками, но ничего не помогало. Не спасал от жары медленно вращающийся под потолком вентилятор, не спасали и открытые окна, выходившие на небольшую площадь райцентра.
Молоденькая телефонистка Зиночка, сидевшая за стеклянной стойкой, тоже маялась: на белой блузке выступили темные пятна, а тяжелый пучок каштановых волос, сложенных в высокую прическу, казалось, с непреодолимой силой тянет голову вниз. Губы у Зиночки были обиженно надуты, и выражение лица говорило об одном: скорее бы закончился рабочий день.
К сожалению, для девушки Зиночки рабочий день только начался. А вот мой телефонный разговор уже закончился. И провел я его весьма и весьма плодотворно. Я толкнул плечом дверь, вышел из душной кабинки и направился к стойке, вытирая платком лоб и шею.
— Сколько с меня, Зиночка? — спросил я.
Она встрепенулась, отгоняя знойную одурь:
— Сейчас посчитаем, Николай Сергеич.
Девушка потыкала пальчиком в кнопки калькулятора и несколько озадаченно на меня взглянула:
— Ох, да вы просто разоритесь, Николай Сергеич! С вас триста восемьдесят шестьдесят.
Я открыл портмоне и протянул ей деньги. Отсчитывая сдачу с пятисотенной купюры, она улыбнулась:
— Небось родственникам звонили?
— Да, родственникам.
— Сибирь. Далековато они у вас живут. Как они там?
— Да так, по-разному. — Я не был расположен обсуждать свой телефонный звонок. Тем более что звонил я отнюдь не родственникам.
Протягивая сдачу, девушка заглянула в мою корзинку:
— Много беленьких нарезали?
— Увы, Зиночка, не успел. Вы же знаете о милицейском запрете. Мои грибы в лесу остались.
Я попрощался с Зиночкой и направился к дверям.
Я вышел на крыльцо телеграфа, под козырек, и прищурился — солнце казалось особенно ярким после полумрака телеграфа. Передо мной лежала небольшая пыльная площадь — центр деловой активности нашего райцентра. На ней помимо почты и телеграфа находились продуктовые и промтоварные магазины и сбоку ряды крытых прилавков — небольшой местный рынок. За последние годы рядом с рынком, как грибы после дождя, выросли коммерческие киоски.
