Полицейский отвечает, что он арестовал этого типа в скобяной лавке на Плезант-стрит, когда тот пытался украсть охотничий нож и моток сверхпрочной веревки.
Кэт знает ту скобяную лавку, о которой идет речь. Она живет на углу Плезант-стрит. Полицейский поддерживает ее, когда ноги ее подкашиваются.
Она лихорадочно принимается строчить записки, пытаясь объяснить, что сделал этот громила, когда ей было семнадцать. Ее карандаш не поспевает за мыслями, и записки получаются невнятными, даже для нее самой, однако полицейский все понимает. Он обходит вместе с ней машину и открывает дверцу. Мысль о том, чтобы ехать в одной машине с похитителем, заставляет ее содрогнуться от ужаса, но полицейский напоминает, что руки гиганта скованы за спиной, он не может причинить ей вреда и что очень важно для нее самой поехать вместе с ними в участок.
Наконец она садится в машину. Рядом с сиденьем лежит зимняя куртка. Полицейский говорит, что это его куртка, что она может надеть ее, чтобы согреться и унять дрожь. Она смотрит на него, собираясь написать слова благодарности в своем блокноте, но в этот миг замирает, не в силах писать. Что-то в отражении собственного лица, которое она видит в солнечных очках, заставляет ее остолбенеть.
Полицейский закрывает дверцу и обходит машину, чтобы захлопнуть капот. Онемевшими пальцами Кэт тянется к его куртке. Нашитые на груди, на нее таращатся смеющимися лицами две пуговицы. Она дергает дверцу, но та не открывается. Стекло не опускается. Капот захлопывается. Человек в солнечных очках, который вовсе не полицейский, жутко ухмыляется. Мальчик с пуговицами еще раз обходит машину, проходит мимо водительской дверцы и выпускает великана с заднего сиденья. В конце концов, чтобы вести машину, нужны глаза.
В густом лесу человеку легко заблудиться и начать ходить кругами, и в первый раз за все время Кэт понимает, что именно это с ней и случилось. Она спаслась от Мальчика с пуговицами и великана, убежав в лес, однако так и не сумела выбраться из него — в самом деле, не сумела — и с тех пор так и бродит, спотыкаясь, во тьме, двигаясь по широкому бессмысленному кругу им навстречу. Она наконец пришла туда, куда всегда стремилась, и эта мысль, вместо того чтобы привести ее в ужас, странным образом успокаивает. Ей кажется, она принадлежит им, и это большое облегчение знать, что ты принадлежишь кому-то. Кэт расслабляется на своем сиденье, машинально берет куртку Мальчика с пуговицами и натягивает ее, чтобы согреться.
Эдди Кэрролла не удивило, что Нунана сместили с должности после публикации "Мальчика с пуговицами". Рассказ был построен на образах женской деградации, героиня выписана так, словно она сама стремится к дурному с ней обращению в эмоциональном, сексуальном и духовном плане. Это было нехорошо… однако Джойс Кэрол Оутс писала подобные рассказы для журналов вроде "Дайджеста подлинной литературы Севера" и получала за них премии. По-на-стоящему непростительным литературным грехом здесь был шокирующий финал.
Кэрролл понимал, к чему все идет, — ему было сложно не понять это после того, как он прочел едва ли не десять тысяч "ужастиков" и рассказов о сверхъестественном, — но ему все равно понравилось. Правда, среди литературного сообщества шокирующий финал (не важно, насколько хорошо исполненный) был или признаком инфантилизма, или коммерческим ходом, достойным плохой телепостановки. Читателями же "Дайджеста", как он представлял, были ученые мужи средних лет, люди, которые изучали Гренделя и Эзру Паунда и мечтали в один прекрасный день продать стишок в "Нью-Йоркер". Для них натолкнуться на шокирующий финал в рассказе было сродни тому, чтобы услышать, как балерина шумно выпустит газы во время представления "Лебединого озера", — faux pas[62] настолько чудовищный, что он почти граничил с весельем. Преподаватель Гарольд Нунан либо еще слишком мало просидел в башне из слоновой кости, либо подсознательно надеялся, что кто-нибудь однажды отправит его в отставку. Хотя финал был скорее в духе Джона Карпентера, чем Джона Апдайка, Кэрролл не встречал в сборниках рассказов ничего подобного, во всяком случае за последнее время. На двадцати пяти страницах разворачивалась совершенно натуралистическая история женщины, которую раз за разом понемногу разрушает чувство вины за то, что она осталась в живых. Это чувство усиливалось и из-за мучительных отношений в семье, паршивой работы, борьбы за выживание. Кэрролл уже позабыл, как это — описывать повседневную жизнь в небольшом рассказе. Большинство авторов литературы ужасов не утруждали себя чем-нибудь, кроме изображения дымящегося мяса.
Он поймал себя на том, что мечется по кабинету, слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте, держа в руке раскрытый на "Мальчике с пуговицами" журнал. Он заметил свое отражение в оконном стекле за кушеткой, увидел, что улыбается почти неприлично, как будто только что услышал особенно удачный непристойный анекдот.
