Сначала он сказал, что всякий литературный мир является плодом фантазии и всякий раз, когда автор вводит в сюжет некую угрозу или столкновение интересов, он создает возможность для появления ужаса. Его лично, сказал он, литература ужасов всегда привлекала тем, что она вбирает в себя самые основные элементы литературы вообще и доводит их до крайней степени. Всякая литература — это игра, притворство, поэтому фэнтези гораздо ценнее (и честнее) реализма.
Он сказал, что рассказы ужасов и фэнтези по большей части совершенно отвратительны: вымученные, творчески обанкротившиеся подражания разному дерьму. Он сказал, что иногда ему целыми месяцами не попадается ни единой новой мысли, ни единого запоминающегося характера, ни единого стоящего предложения.
Потом он сказал, что положение дел всегда было таково. Должно быть, это правда: в любом виде деятельности — художественной или другой — требуется, чтобы множество людей создавало массу посредственных работ для появления нескольких шедевров. И в борьбу может включиться каждый, пусть делая неправильно, учась на собственных ошибках, пробуя снова. Среди песка все равно отыщутся рубины. Он заговорил о Клайве Баркере и Келли Линк, о Стивене Галлахере и Питере Килру, рассказал им о "Мальчике с пуговицами". Он сказал, что для него в любом случае ничто не сравнится с восторгом открытия чего-то волнующего и свежего, он всегда будет обожать ее, эту счастливую дрожь откровения. Пока Кэрролл говорил, он осознал, что говорит чистую правду. Когда он закончил, несколько человек на заднем ряду зааплодировали, волна аплодисментов распространилась, как рябь на воде, и, когда она растеклась по всему помещению, люди начали вставать.
С него ручьями тек пот, когда он вышел из-за стола, чтобы пожать слушателям руки по окончании выступления. Он снял очки, чтобы вытереть лицо подолом рубахи, и не успел надеть их снова, когда ощутил прикосновение очередной руки, — перед ним стоял худой маленький человечек. Водрузив очки обратно на нос, Кэрролл обнаружил, что пожимает руку кое-кому, кого он совсем не был рад видеть, тощему человеку с кривыми прокуренными зубами и усиками, такими тонкими и жидкими, что они казались нарисованными карандашом.
Его звали Мэтью Грэм, он редактировал одиозный журнал для любителей ужасов, который назывался "Горькие фантазии". Кэрролл слышал, что Грэма арестовывали за растление малолетней падчерицы, хотя дело так и не дошло до суда. Кэрролл старался не переносить отношение к Грэму на авторов, которых он публиковал, однако пока ни разу не нашел в "Горьких фантазиях" ничего такого, что захотел бы перепечатать в "Бест нью хоррор". Это были истории о могильщиках-наркоманах, насилующих находящиеся на их попечении трупы, или дебильных деревенщинах, рожающих говнодемонов в сортирах, расположенных на землях древнего индейского кладбища, все они пестрели орфографическими ошибками, и их авторы были не в ладах с грамматикой.
— Неужели Питер Килру написал что-то еще? — спросил Грэм. — Я напечатал его первый рассказ. Вы его не читали? Я же присылал вам экземпляр, дружище.
— Должно быть, пропустил, — сказал Кэрролл.
Он не удосуживался заглядывать в "Горькие фантазии" уже больше года, используя страницы из него, чтобы застилать кошачий туалет.
— Он вам понравился бы, — продолжал Грэм, снова блеснув остатками зубов. — Он один из наших.
Кэрролл постарался передернуться как можно незаметнее:
— Вы с ним говорили?
— Говорил ли я с ним? Да я пил с ним за ленчем. Он был здесь сегодня с утра. Только-только ушел. — Грэм разинул рот в широкой ухмылке. У него изо рта воняло. — Если хотите, я скажу вам, где он живет. Это тут недалеко.
После наскоро проглоченного позднего ленча Кэрролл прочитал первый рассказ Питера Килру в номере "Горьких фантазий", который дал ему Мэтью Грэм. Рассказ назывался "Хрюшки", в нем эмоционально неуравновешенная женщина производила на свет выводок поросят. Поросята учились говорить, учились ходить на задних ногах и носить одежду, как свиньи в "Ферме животных", но постепенно история приобретала все более мерзкий характер. Свиньи своими клыками располосовали мамочку, изнасиловали, а в финале вступили в смертельную схватку за право съесть самые лакомые кусочки ее тела.
Это было агрессивное, едкое произведение, и, хотя оно значительно превосходило все самые лучшие вещи, когда-либо публиковавшиеся в "Горьких фантазиях" — было написано гладко и психологически реалистично, — Кэрроллу оно не особенно понравилось. Один отрывок, где поросята дерутся за право припасть к мамочкиной груди, воспринимался как чрезвычайно мерзостный и гротескный образчик порнографии.
