– Просто, – категорически заключил Валентин, – мы делаем совсем другое кино! Кино, обладающее некоей аурой, способной индуцировать определённое духовное пространство…
– Высокое кино! – многозначительно подчеркнул женский голос.
Владимир Алексеевич промолчал, не позволяя втянуть себя в их, похоже, привычную игру модными словами.
– Что мне понравилось, так это твоя лента о жертвах коллективизации, – сказал Валентин. – Забыл, как называется… – Он посмотрел на сценариста.
– «По местам боёв со своим народом», – подсказал тот.
– Да… такое пронзительное название. Это хорошо. Но и там у тебя есть пережим, желание выбить у зрителя слезу. Ты прости, но мне не нравится твоя ангажированность публикой.
– Право же, не самый худший вид ангажированности, – пробормотал Владимир Алексеевич, вставая, чтобы принести очередную перемену.
Горячее было встречено с одобрением. И разговор продолжался под бульон с гренками и куриные котлеты с кинзой.
– А были ведь и хроникальные кадры, – возвратился Валентин к своей главной теме. – В один даже я попал… Мне было тогда года четыре. Отмечали какой-то дедушкин юбилей…
– Семидесятилетие, – сказал Владимир Алексеевич.
– Да, кажется. Это происходило в Краеведческом музее, в здании бывшей церкви, – объяснил Валентин товарищам.
– А, что, – спросил он отца, – его сейчас вернули общине? Кресты я, во всяком случае, на куполах видел.
– Да, в соборе служат уже больше года.
– Так вот: дедушка держит меня за руку, и мы поднимаемся по лестнице к дверям храма… Собственно, бывшего храма…
Владимир Алексеевич отчётливо помнил этот маленький сюжет: дед идёт немного впереди, всё время останавливаясь и ожидая, пока внук одолеет очередную ступеньку высокой лестницы.
– А в этом что-то есть, – встрепенулся сценарист, – что-то есть: дорога к храму, которого в сущности… нет! Церковные купола со снятыми крестами… – Глаза у него заблестели, под руками вмиг оказался маленький блокнотик, и он энергично в нём зачирикал, пристроив его между тарелкой и рюмкой.
– Был ещё прямой репортаж с демонстрации, совсем незадолго до дедушкиной смерти – ты должен знать. Там он вообще один крупным планом. После трансляции нам всё время знакомые звонили. Какой это год?
– Осень 66-го.
–Я надеюсь, – плёнки сохранились в фондах? Сегодня на Студии мне говорили, что у вас в фильмотеке прежде был идеальный порядок, а сейчас?
– Не знаю. Я с ними не связан. Наверное, как везде, неразберихи и там хватает…
–Какая-то короткометражка в голове вертится, – продолжал Валентин. – Ты, по-моему, сам писал сценарий, что-то о переименовании улиц…
–Одночастёвка «Сохранить след».
Тут опять вклинился сценарист: – Ваш отец был за или против?
– В переименовании он видел разрушение исторической памяти, а у него любое разрушение вызывало протест. Из-за этого были неприятные столкновения со сторонниками так называемой «расчистки исторического пространства».
На лице сценариста мелькнула некоторая растерянность: вероятно, услышанное входило в противоречия с заготовленным каркасом образа.
Гости мало-помалу насытились. Задымились первые сигареты, наполняя воздух сизым дымом.
– Не знаю, как у меня получится, – снова заговорил Валентин. – Технически многое ещё неясно. Это будет очень личный фильм. Главное – моё восприятие исторических реалий… Через двух моих дедов. Они как бы персонифицируют два цвета времени: белый и красный… И несмотря на полярность, оба репрессированы… Так что я, можно сказать, внук двух «врагов народа…»
– Ну, это уж некоторое преувеличение, – осторожно возразил Владимир Алексеевич. – Ты родился в благополучном году, когда деда уже полностью реабилитировали, и денежная компенсация в размере двухмесячного оклада, совершенно мизерная, по правде говоря, потому что за год до ареста его исключили из партии и сняли с большого поста, но какая-никакая, она пошла на твоё приданое.
Валентин недовольно нахмурился: его пленял трагедийный оттенок роли, в которой он только что выступил.
– И кроме того, – продолжал Владимир Алексеевич, – я не думаю, что в отношении твоих дедов уместны локальные цвета – белый и красный. Ведь отец твоей матери, увезённый в эмиграцию ребёнком, в зрелом возрасте предпочёл Советский Союз Австралийскому Союзу («что Елена никогда не могла ему простить», – закончил он уже про себя).
– «Не надо бы, не надо при них! – заваривая в кухне кофе, уже раскаивался Владимир Алексеевич. – Валька разобидится, свернётся ёжиком – не подступишься! Выкатятся же эти когда-нибудь – тогда и поговорим.»
Кофе не вызвало большого энтузиазма. Кроме Вали, все предпочитали пить коньяк, закусывая сыром и печеньем. И курили, курили, курили…
– «Неужели они не понимают, что они здесь лишние?! – думал Владимир Алексеевич. – Честное слово, в пору спросить: «Дорогие гости! Не надоели ли вам хозяева?»
– А ты никогда не спрашивал деда, – услышал он голос Валентина, – что его побудило присоединиться именно к этой партии? Но если не хочешь, можешь не отвечать.
