– Да нет, отчего же… Когда твоему деду возвращали партийный билет, его спросили: «Почему Вы, дворянин, (дед как офицер имел личное дворянство)…» и дальше – по твоему тексту. Это был свободный выбор, причём сделанный в расцвет многопартийности. Программа именно этой партии казалась ему наиболее демократической. Поэтому не было колебаний в Гражданскую… В 1919-ом произошло лишь формальное закрепление выбора…
Наступило молчание. Сценарист опять застрочил, а Владимир Алексеевич, отойдя к окну, про себя продолжал, обращаясь к сыну:
– «А что тебя, Валюша, в 82-ом побудило вступить в ту же партию? Знал ведь, что система убила одного твоего деда и покорёжила другого… И любопытно, когда ты вышел из её рядов – в самом начале Великого Сдвига или в потоке массового исхода? Мы никогда не говорили с тобой об этом…»
– А всё-таки интересно, – снова включился в разговор сценарист, – как бы Ваш отец реагировал на сегодняшний информационный обвал? Попробуйте смоделировать его отношение, в частности, скажем, к идее всеобщей ответственности, всеобщего покаяния. Вы сами сторонник этой идеи?
– Чего я точно не сторонник, – сухо отрезал Владимир Алексеевич, – так это застольного философствования, – и, чтобы пристойно закруглить ещё одну часть утомительного сериала, предложил несколько опешившим гостям:
– Может, кому-нибудь ещё кофе?
Все отказались, и он получил возможность на какое-то время их оставить.
В кухне Владимир Алексеевич плотно прикрыл за собой дверь и глубоко вздохнул: здесь, по крайней мере, не было накурено. Он ополоснул лицо холодной водой, промокнул носовым платком. Прямо из кофейника выпил с полстакана остывшего кофе. Потом взял со сковородки несколько гренков и стал их медленно жевать. Есть не хотелось – он и за столом ни к чему не притронулся, кроме сыра и зелени, но в желудке неприятно посасывало…
За стеной слышались громкие голоса гостей.
– «Сколько мне ещё терпеть этот принудительный ассортимент?» – Владимир Алексеевич взглянул на часы. Приближалось к одиннадцати.
Скрипнула дверь, и вошёл Валентин.
– Мы тебя, наверное, утомили? Мы сейчас уйдём.
– Как? – не понял Владимир Алексеевич. – Разве… ты не останешься?
– Да нет… сегодня не получится. Нам ещё обговорить кое-что надо. Завтра с утра пресс-конференция с кино-клубами, а ночью уже улетаем. Как всегда, цейтнот…
Видя, что отец молчит, Валентин сказал примирительно:
– Но мы же с тобой ещё увидимся у мамы. Можно пораньше уйти, чтобы не докучать Виталию Ивановичу: он недомогает последнее время. И зайдём к тебе, посидим немного. Хорошо, если бы ты приготовил дедушкины бумаги, ну, и фотографии, о которых мы говорили… Если тебя, конечно, не затруднит… И не беспокойся: я всё очень быстро пересниму и верну в целости и сохранности. Да! Сейчас ведь весна, такие перепады, а я и не спросил, как ты себя чувствуешь…
– Да как видишь…
– А Вера Николаевна… она здесь бывает?
– Да. У неё свои ключи.
– Я очень рад, что ты не один.
Оба замолчали. Больше говорить было не о чем…
– Мы гостей одних оставили, – сказал Владимир Алексеевич, – это неудобно! – и первый вышел из кухни.
Но гостям-то было вполне удобно: развалившись в креслах перед телевизором, они смотрели что-то кабельное, не помышляя, кажется, об уходе. Дама потягивала пепси, а сценарист прямо из вазочки, которую держал в руках, ел вишнёвое варенье. И только оператор смаковал свой коньяк, сидя спиной к цветному мельтешению. В комнате было не продохнуть.
– Зачем это? – холодно спросил Валентин, кивнув на экран. И щёлкнул выключателем.
– Ну и ну, господа, – произнёс Владимир Алексеевич, разгоняя рукой дым и покашливая. Беспардонность гостей снимала с него тяжкие обязанности радушного хозяина.
– Мы ужасно Вам тут на безобразничали. – с шутливо-виноватым видом проговорил сценарист, ставя пустую вазочку на стол. – И скатерть заляпали – разве можно нас после этого пускать в порядочный дом! – Он снова было опустился в кресло, но Валентин скомандовал:
– Всё! Всё! Встаём! – и повернулся к отцу: Прости, что отняли у тебя столько времени.
С видимой неохотой все поднялись и направились в переднюю, где, теснясь, стали одеваться.
– Да, старина Гамлет прав, – говорил сценарист, влезая в рукава своей оранжевой куртки, – «У каждого есть вход и выход свой…»
– Надо же ! – сказал Владимир Алексеевич. – А я-то был уверен, что это слова Жака Меланхолика из комедии «Как вам это понравится…»
– Вот как? – в голосе сценариста звучало неподдельное удивление. – Ну, может быть, вполне может быть…
– У нас у всех катастрофически перегружена память, – заметил Валентин. – И сбои – они просто неизбежны.
– «Ну, Шекспиром-то она у вас скорее не догружена», – подумал Владимир Алексеевич, поборов желание сказать это вслух.
