– По-моему, она чуть свет выплескивает туда свой ночной горшок, – фыркнула Шик.
– Злые языки. Как прошло твое свидание с Эддисоном, Пейдж? – спросила Манхэттен.
– О… Он весь вечер так на меня смотрел. Знаете, от такого взгляда хочется сказать, что ты уже замужем. Он обещал свозить меня в Гавану этой зимой.
– Хитрый лис! – усмехнулась Эчика. – Конечно, ты не поедешь.
– Конечно, не поеду. И всё-таки Гавана… – мечтательно добавила Пейдж.
– Да, недурно… Если при хахале. Урсула? Просто любопытно, что ты вчера пила?
– Ох. Спроси, чего я не пила. Пиво. Коку. Сигаретный пепел. Помаду…
– Разве ты не собиралась сидеть, как паинька, в своей комнате и слушать по радио «Час тайны Эла Хантера», гадкая девчонка?
– Да слушала я, слушала… А в десять часов, как раз когда Эл Хантер нашел прекрасную Кристал Даймонд с китайским кинжалом в сердце, звонят мне Мики, Китти и вся компания, мол, приезжай к нам в Виллидж. Я хотела побыть часок, не больше… но вы же их знаете.
– Мои предки перевернулись бы в гробу, если бы увидели, как я сосу лапу в твоем обществе, – весело заявила Эчика, в чьей родословной числился очень и очень далекий пращур Романов из Российской империи.
– Уж прости, что нарушила покой твоих предков, княжна Эчикова, хотя Иосиф Сталин, полагаю, потревожил их до меня.
Вернулась Черити с тарелкой жареного сала, запах которого доконал желудок бедной Урсулы.
– Ш-ш-ш… Капитан Блай услышит.
Джослин пил. Апельсиновый сок был кисленький. Болтовня девушек тоже с кислинкой. Кофе отвратительный. И всё это он вкушал с наслаждением.
– Кто-нибудь может пойти со мной на прослушивание? – взмолилась Пейдж. – Мандраж отшибает мне слух, речь, память и мозги.
– Смени профессию с Божьей помощью.
– Эй! – перебила Черити. – Послушайте. Мисс Урсула выступает по радио…
Никто и не заметил, что приемник тихонько бормочет в углу. Черити прибавила громкость. Под звуки духовых
– Это был голос нашей мисс Урсулы, в конце куплета, – пояснила Черити взволнованно и гордо. Обращаясь к Джослину, она добавила: – Еще она поет про нафталин «Мифо», про электрический миксер «Мэджик Смэш», про лак для ногтей «Феросити» и пишущие машинки «Ундервуд»…
И она удалилась в кухню, распевая во весь голос: «На всех пара-а-а-а-ах… Дженера-а-а-ал Электри-и-и-ик…»
Урсула наконец разбила скорлупу яйца и принялась заглатывать вперемешку тосты, жареный бекон, кофе с молоком и апельсиновый сок. Остальные смотрели на нее во все глаза.
– Ну что? – простонала она, с обреченным видом впихивая в себя бекон. – Работать-то надо.
– Сколько тебе за это заплатили, продажная твоя душа?
– Сорок два доллара плюс тридцать пять за репетиции.
Шик задумчиво присвистнула.
– Лучше, чем сорок пять долларов за то, что тебя шесть часов вылизывает Монтгомери.
Она заметила недоуменный вопрос в глазах Джослина.
– Это сенбернар, который снимался со мной в рекламе собачьего паштета «Джампи Догги», – объяснила она. – Монтгомери предпочитал паштету мой тональный крем. За сорок пять долларов я была с головы до ног в его слюне. Макияж мне обновляли девять раз. Зато мое фото было в июльском номере «Ледиз Коттедж».
Джослин поднял голову и стал рассматривать их всех с неподдельным интересом.
– Да?.. – вопросительно посмотрела на него Пейдж.
– Бедный Джо, – вздохнула Манхэттен. – Боюсь, он от нас приуныл.
– Вовсе нет, – запротестовал он. – Просто… Вы все такие…
– Голодные?
– Обпившиеся дрянного кофе?
– По горло сытые почками?
Джослин достал из кармана свой двуязычный словарик, полистал его.
– Осиянные.
– Осиянные? Такого комплимента мне еще никто не говорил.
– Кто-то верит в Бога, – заявила Шик. – А я верю в розовую норку, в бриллиантовые колье, в икру и в мое имя, выгравированное золотом на одной из четырехсот тринадцати вешалок клуба «Сторк»[24].
– А мое имя будет светиться миллиардом лампочек на фасаде театра «Новый Амстердам», – сказала Пейдж. – Но я согласна и на икру, если это будет икра слона.
– А я, – подхватила Урсула, приступая к третьему яйцу, – спою когда-нибудь
– А я, – парировала Шик, – буду всем рассказывать про тебя, ту самую, что разорила все клубы Нью-Йорка.
С лестницы донеслись два тонких голоса. Вошла Хэдли, рядом с ней подпрыгивал, держась за ее руку, светловолосый мальчик.
– Привет, девочки. – Тут она заметила Джослина. – О, я хочу сказать, привет всем. Иди садись, Огден. Кофе еще горячий?
– Он кипел сто восемнадцать раз, – весело отозвалась Эчика. – Единственное, в чём нельзя этот кофе упрекнуть, – он не холодный.
