Гримаса подчеркнула прямые углы челюсти Скотта Плимптона.
– Выпейте что-нибудь менее… брутальное.
– Вас заботит моя печень?
Он причмокнул губами, провел рукой по волосам, очень светлым и сухим, как сено.
– Не хочу, чтобы вам пришлось врать, будто вы забыли дома удостоверение личности, если вдруг бармен проявит рвение.
Манхэттен вспыхнула: так прямо напомнить ей о ее неполных восемнадцати было ударом ниже пояса. Она заказала имбирный эль. Старушка с корзинкой встала. Опустив монетку в музыкальный автомат на другом конце зала, она вернулась на свое место, напевая вместе с оркестром
Скотт Плимптон положил на стол конверт из плотной крафтовой бумаги.
– Вы что-то сделали с волосами? Изменили цвет?
Манхэттен машинально кивнула и, сняв перчатки, поправила очки. Потом не спеша открыла конверт и стала рассматривать фотографии, медленно, внимательно, опустив веки и не говоря ни слова. Ее пальцы чуть заметно дрожали.
– Всё в порядке? – спросил Плимптон после долгой паузы.
Хотел ли он знать, что она думает об этих снимках? Или хорошо ли себя чувствует? Она надеялась, что он не слышит отчаянного стука ее сердца.
– Всё хорошо.
Он достал из внутреннего кармана еще одну бумагу и развернул ее на столе. Манхэттен обратила внимание на его костлявые руки, отметила вену, выступавшую темно-синей буквой Y, простой кожаный ремешок часов, коротко остриженные ногти.
– Копия его свидетельства о рождении.
Она побледнела.
– Все здесь знают, кто такой великий Ули Стайнер, даже я. Вот уже двадцать лет он блистает в ролях героев-любовников на Бродвее.
Он покосился на даму, которая ехала вместе с песней в поезде на Чаттанугу. Она пила вермут со смородиновым ликером. Плимптон допил свой бокал, заметил картонную папку, которую Манхэттен поставила рядом с ним на диванчик.
– Вы рисуете? – спросил он.
Девушка не могла оторваться от бумаги на столе. Она не читала ее, но головы не поднимала.
– Простите, что вы сказали?
– Вы рисуете?
– О, совсем немного.
Он помолчал, глядя на нее, и наконец сказал:
– Вот теперь-то и начнется самое трудное, не так ли?
Она съежилась на стуле. Скотт Плимптон, обращаясь к собеседнику, произносил слова врастяжку, уставившись в невидимую точку за его спиной или рассматривая кончики своих пальцев.
– Что? – спросила она. – Что начнется?
– Теперь, когда вам известно, что он именно тот, кого вы ищете. Что вы будете делать?
Манхэттен ничего не ответила. К своему бокалу она так и не притронулась.
Старушка приподняла шарф с зелеными ракушками, скрывавший ее корзинку. В ней оказались букетики свежих фиалок. Она повернулась к мужчине и девушке – они наблюдали за ней машинально, толком не видя.
– Жених и невеста? – поинтересовалась она.
– Нет, – ответили они в один голос и уставились в свои бокалы.
– Что вы будете делать? – еще раз тихо спросил Плимптон.
– Не знаю, – вздохнула Манхэттен.
Их взгляды наконец встретились. У него были ирландские глаза, стальные, блестящие, как чешуя на спинке молодого лосося, пронзающие насквозь. Что, если Скотт Плимптон вовсе не был тем, кем казался? Она вздрогнула. Что, если он странноватый, но отнюдь не безобидный?
– Не знаю, – повторила она и через силу попыталась улыбнуться.
Он тоже заказал имбирный эль. Должно быть, проявил учтивость на свой лад.
Манхэттен склонилась над свидетельством о рождении.
– Ну наконец-то, – сказал он. – Я всё ждал, когда же вы его прочтете.
Она с трудом вчитывалась в написанные строчки. Сняла очки, протерла их краем носового платка, всё так же не спеша. Разгладила листок и вновь сосредоточилась на чтении.
– И всё? – спросила она, дочитав.
– Это всего лишь документ, – заметил он, глядя, как официант открывает бутылочку «Canada Dry». – Не Маргарет Митчелл и не роман Толстого. Но о вашем человеке он говорит достаточно.
Манхэттен не удержалась от улыбки. Надо же, Скотт Плимптон знает Толстого.
– Вся эта история как раз похожа на смесь «Унесенных ветром» и «Войны и мира», – пробормотала она. – В каком-то смысле.
– Охотно верю. Хоть вы мне ее никогда и не рассказывали. А жаль, – добавил он, улыбнувшись одними глазами. – Я ведь и сам иногда на досуге пишу.
Официант налил в его бокал половину имбирного эля и указал подбородком на старушку с фиалками, которая всё потягивала вермут, напевая
– Она вам не мешает?
– Нисколько.
Они снова ответили хором. Официант скрылся.
– Вы пишете? – рассеянно переспросила Манхэттен.
– Документы. Протоколы. Отчеты. Вам очень идет, – вдруг сказал он.
– Простите?
– Новый цвет волос.
