Они подняли бокалы и выпили одновременно. Старушка с корзинкой заелозила на диванчике по-крабьи, придвигаясь поближе. Она протянула Манхэттен букетик, та покачала головой.
– Нет, спасибо.
Но старушка, не слушая, подтолкнула букетик на их стол. Манхэттен потянулась было, но Скотт Плимптон успел схватить его раньше. Он нашарил в кармане монетку, дал ее старушке, а букетик преподнес Манхэттен.
Чуть поколебавшись, девушка поблагодарила его и приколола фиалки к жакету.
– Спасибо, мэм, – сказала она.
– Миджет, – представилась старушка и снова стала перемещаться по-крабьи, но в обратном направлении, к своему столу и корзинке.
Плимптон откинулся на спинку диванчика и заговорил, глядя на свои ногти:
– Ули Стайнер играет сейчас в театре «Адмирал». Пьеса называется «Доброй ночи, Бассингтон». Очень недурно. В моем отчете есть и его адрес.
– Спасибо за эти сведения, – сказала Манхэттен холоднее, чем хотела.
Она достала конверт и протянула Плимптону, тот убрал его в карман пальто, даже не пересчитав лежавшие в нем деньги.
– Теперь ход за вами. Если будут вопросы…
Он положил на стол доллар, жестом показал бармену, что платит и за вермут с ликером, и встал, не допив свой эль. Двигался он так же неспешно, как и говорил, словно обдумывал траекторию, поднимая руку или делая шаг.
– Это правда? – вспомнила она. – Вы пишете истории?
Он надел пальто и пожал ей руку.
– Вы знаете мой телефон. Спасибо за гонорар.
– Прощайте, мистер Плимптон.
– До свидания, мисс Балестреро.
Он быстрым движением сгреб со стола шляпу, нахлобучил ее на свои светлые волосы, большим пальцем пригладил поля.
– Почаще снимайте очки, – сказал он с тенью улыбки, уже уходя.
Манхэттен так и сидела, уставившись на свидетельство о рождении, сначала строчки расплывались перед глазами, потом она прочла всё. Оно было выписано на имя Ули Стайнера.
Урожденный Ульрих Антон Виктор Бюксеншютц, он родился 13 ноября 1901 года в Праге. Стал американским гражданином в силу декрета от 2 февраля 1903 года в штате Нью-Джерси.
Она убрала документ вместе с фотографиями в крафтовый конверт и сунула его в сумочку. В туалете ополоснула лицо, попудрилась, подкрасила щеки и губы.
Она надела очки, сняла их и снова надела, на сей раз окончательно. Вышла из отеля и спустилась в метро, где в толчее потеряла букетик фиалок.
Расположенный в подвале отеля «Грейт Вандервулт» клуб «Рубиновая подкова» был одним из самых модных в Нью-Йорке. Барная стойка в стиле ар-деко с зеркалами и медными поручнями тянулась по всей длине зала на четыреста мест, стены были обиты алым бархатом, танцпол из красного дерева, а в дальнем конце большая сцена в форме подковы.
– Повторим для начала все па степа, – сказал Майк Ониен, рисуя мелом дуги и стрелки на черной доске в глубине сцены.
Девушки выстроились в ряд, как солдатики, их шорты прочертили белую линию кордебалета. Мэнни, пианист, сыграл восемь первых тактов тайм-степа.
– Попилла! Дженни! Больше чувства, черт возьми.
– Мы что, по-вашему, делаем, мистер Ониен? Грызем ногти? Жуем свои ботинки?
Когда пианист сделал паузу, из-за кулис вдруг раздались вокализы. Там во всю силу легких распевалось сопрано.
– Какого дьявола? – вскипел Мэнни и, вскочив, метнулся к кулисам.
Из-за занавеса донеслись отголоски бурной ссоры, что-то со звоном разбилось.
– Я репетирую где хочу! – гремел женский голос.
Из-за правой кулисы появилась Юдора Флейм, следом шел пианист; лица обоих раскраснелись от гнева.
– Чтобы я считалась с этими статистками! – разорялась певица.
– Или я, или она! – взревел пианист. – Эта зараза травит нас всех своими руладами!
– Руладами?! Высокое искусство вокала – это тебе не ноты барабанить!
– Стриптиз… высокое искусство?!
– Мэнни, – примирительно сказал Лью, – вернись, пожалуйста, за рояль. Юдора, мы найдем вам место для репетиции.
– Я не желаю, чтоб меня задвигали в угол, как ненужную рухлядь! – завопила певица. – Лили – сокровище, она требует заботы и бережного обращения…
– Лили?.. – шепнула Манхэттен своей соседке по кордебалету.
– Ее голос. Так она ласково называет свое сопрано.
Девушки украдкой прыскали в кулачок.
Юдора Флейм была главным аттракционом «Рубиновой подковы». Вот уже третий год она участвовала во всех шоу. Номер ее со временем менялся (а вместе с ним и заработок): это была причудливая увеселительная смесь лирического вокала и экзотического танца.
«Экзотический танец» можно было также назвать «усовершенствованным стриптизом». Юдора изображала диву в убранстве из перьев, которые она роняла одно за другим. Прожектор гас точно в ту секунду, когда падало на пол последнее.
Весь Нью-Йорк рвался увидеть ту, кого Уолтер Уинчелл назвал «второй атомной бомбой Хиросимы». Эддисон Де Витт писал в «Бродвей спот», что «после Юдоры Флейм даже прославленная стриптизерша Джипси Роза Ли может одеться».
Мэнни наконец сел за рояль, еще раз буркнув:
– Она или я.
– По местам! – рявкнул Майк Ониен.
