Ужин с Кэри Грантом полностью

Конский хвостик, дерзкий, непослушный, норовящий рассыпаться, как живой. Заколки, много заколок, и все разных цветов. Чуть раздвинутые в беззвучном смехе передние зубы. Глаза, затененные густыми ресницами.

– Чарли Уэверу будет нужна твоя жирафа еще день или два. Папа хочет поблагодарить тебя лично.

Она прислушалась к кому-то внутри, снова повернулась к Джослину.

– Папа спрашивает, найдется ли у тебя время выпить кипяточку с сухими листьями?

Она так сильно перегнулась через подоконник, что верхняя ее половина почти висела за окном.

– Ты не обязан, – добавила она вполголоса. – Между нами говоря, я тебя пойму, если…

– Я всё слышу, бобби-соксер! – крикнул мужской голос в доме.

– Я с удовольствием выпью с вами чаю, – поспешно сказал Джослин. – Если имеется в виду чай.

– Папа так это называет. Сейчас спущусь, открою.

Вскоре она появилась на соседнем крыльце, по ту сторону ограды, в той же коричневой юбочке-трапеции и закатанных белых носочках. Цвет ее волос и глаз напомнил Джослину мед с каштанов в Сент-Ильё, густой и очень темный, с легкой вибрацией внутри, точно следами отбушевавшей бури, казалось, будто пчелы оставили в нем чуть-чуть своего жужжания и кипучей суеты роя.

Джослин поднялся вслед за девушкой в гостиную, где патефон играл под сурдинку незнакомую музыку, странную и печальную. Он вдруг оказался в окружении множества фигур в ярких нарядах, которые молча смотрели на него неподвижными глазами.

– Это… марионетки? – воскликнул он, когда прошел первый миг изумления (некоторые фигуры были в натуральную величину).

– Автоматы. Папин пунктик. Папа? Вот и француз из пансиона миссис Мерл, э-э… как тебя зовут?

– Джо Бруйяр.

– Дидо. Дидо Беззеридес.

Когда она назвала фамилию, Алисин Кролик пронесся молнией из конца в конец комнаты и исчез.

– Джо, – продолжала Дидо, – знакомься, это Просперо, папой зову его я одна. Больше пока никто не предъявлял прав.

Один из автоматов, сидевший в кресле с газетой, вдруг встал, и его пламенеющая шевелюра отделилась от неподвижной группы. Он подошел и, взяв руку Джослина в свои ладони, пожал сердечно… но больно. После этого приветствия Джослин украдкой пошевелил пальцами, восстанавливая кровообращение.

– Здравствуй, Джо, – сказал Просперо Беззеридес. – Чайник вот-вот вскипит. Благодаря тебе Чарли Уэвер избежал люмбаго. Уже который день бедолага ищет, куда бы пристроить свой зад.

– Я очень рад, – выдавил из себя Джослин, ничего не понимая. – Но объясните, черт побери, чем тут может помочь вантуз с головой жирафа?

Его подвели к усатому манекену в шляпе и брюках с подтяжками, который держал в левой руке пластмассовый стакан, а правой, улыбаясь, неподвижно тряс шейкер за барной стойкой из раскрашенного картона.

– Чарли Уэвер, бармен! – объявила Дидо. – Смотри, видишь его зад? Мы подперли его головой жирафа. То есть твоим вантузом. Иначе бедняга упадет.

– Я не успел сделать ему барный табурет, так что пока… Итак, Джо, ты приехал к нам из Франции?

И мистер Беззеридес перешел на французский:

– Я успел пожить в Марселе. Достаточно, чтобы мало-мальски овладеть вашим языком.

– Вы говорите замечательно! – воскликнул Джослин и сам удивился, вдруг ощутив прилив благодарности за возможность с кем-то поговорить на родном языке.

– Я всё поняла, – вмешалась Дидо. – Я тоже говорю по-французски.

– Бобби-соксер малость прихвастнула, – шепнул отец. – Вся ее грамматика – два года в лицее.

– Поп’ыгунья ст’екоза лето к’асное п’опела… – нараспев проговорила Дидо по-французски. – Мне трудно дается «р».

– Дидо дипломированная американка. Она родилась здесь.

– А вы? – спросил Джослин.

По восточному акценту Просперо Беззеридеса можно было догадаться, что нет.

– Он жил в Турции, а родился в Салониках, в Греции.

Джослин кивнул на крутившуюся пластинку.

– Это греческая музыка?

– Турецкое танго. Ибрагим Озгюр и Парк-Отель оркестр. Озгюр был стамбульским Рудольфом Валентино, Карлосом Гарделем[51] Босфора.

Дидо сложила губы в насмешливую, но ласковую гримаску.

– Çok Agladim, так называется песня. Это значит «Я столько плакал».

– А я столько под нее танцевал, – тихо, как бы про себя добавил отец.

– Нетрудно догадаться о содержании, – улыбнулась Дидо. – Если это полчище скрипок тебе его еще не подсказало, Джо.

– У тебя сентиментальный отец. А твоя мама была без ума от танго, бобби-соксер. И танцевала его лучше всех. Мы с ней были королем и королевой в танцевальных залах «Пера Палас Отеля».

Просперо на минуту закрыл глаза, держа в руке заварной чайник.

– Дидо молиться готова на эту восходящую звезду эстрады, – лукаво покосился он на дочь, – этого Фрэнка Синатру. Между нами говоря, в плане скрипок этот малый может дать фору многим.

Он налил в чайник кипятка. Со своей взлохмаченной головой и неспешными движениями он выглядел этаким ученым не от мира сего, то ли профессором Косинусом[52], то ли Альбертом Эйнштейном. Но стоило ли вслед за миссис Мерл клеить ему ярлык «изрядного чудака»?

– Это ваша профессия? Делать автоматы?