Он уже виделся с Дидо еще раз. На прошлой неделе они побывали вдвоем на необычном киносеансе в отеле «Пенсильвания», где Просперо показал для них одних два фильма подряд. «Изгнанник» с Дугласом Фэрбенксом – младшим – оба сучили ногами, когда дело дошло до финального поединка на голландской мельнице! – и посредственную комедию с фигуристкой в главной роли[57] – у нее был забавный акцент, которому Дидо, выйдя из зала, принялась смешно подражать.
После сеанса они купили на 6-й авеню жареных каштанов в кульках из газеты. Дидо по-прежнему была в закатанных носочках, в розовом берете, с бусинками дождевых капель на ресницах.
С акцентом фигуристки из фильма она рассказывала ему о бейсболе.
– Когда потеплеет, Джо, пойдем с тобой на «Эббетс Филд», посмотрим матч, – пообещала она. – Или на «Янки Стэдиум».
– Я ничего не знаю про бейсбол и ничего в нем не смыслю, – признался он. – Правила для меня темный лес.
Дидо рассмеялась с полным ртом каштанов.
– Я тебе всё доходчиво объясню.
Паучок на потолке не знал устали. Он бегал, карабкался на выступы, трудился, плетя паутину…
По стене коридора скользили тени. Впереди шла Мамидо, держа свечу над своими уложенными короной косами. Одна тень была маленькая – ребенок, мальчик возраста Марселины, лет пяти-шести. Мамидо что-то шептала, слов он не разбирал.
Кто эти гости, откуда взялись? Они, похоже, спустились с чердака, люк в потолке был приоткрыт.
Тени скрылись на лестнице. Пламя свечи еще поколыхалось, освещая папоротники на обоях, и исчезло, оставив за собой тишину. Тишина тяжело давила, и это обычно вырывало его из сна. Но на сей раз он проснулся раньше.
Кошка похрапывала на перине из туали[58]. Что делают эти люди на чердаке? Выходят ли они ночью? Куда? А днем прячутся? Почему?
Джослина разбудил звонок. Он был в пансионе «Джибуле» и не заметил, как уснул. Паучок на потолке ушел по своим делам, час ужина миновал, и где-то в доме звонил телефон.
…Др-р-р. Др-р-р. Др-р-р…
Пейдж пулей вылетела из ванной в неглиже лавандового цвета и столкнулась с Эчикой, одновременно с ней выскочившей из комнаты. Они вместе помчались вниз по лестнице.
– Это меня. Это может быть важно.
– Было бы важно, позвонили бы не тебе.
Эчика первой схватила трубку висевшего на стене телефона.
– Долго же вы! – с ходу наехал молодой мужской голос. – Я успел пять раз постричь ногти, чуть пальцы не отрезал.
Эчика отстранила трубку от уха и заорала дурниной, задрав голову:
– Ши-и-ик! Твой брат Джимми! Междугородный звонок!
– У-у-у-ух-х-х! – застонал Джимми в трубке. – Теперь я и без барабанной перепонки останусь. Кто у телефона? Хэдли? Пейдж? Урсула?
– Угадай. Я писаная красавица, умница-разумница и состою в тайной связи с Эрролом Флинном.
– Гм… Дейзи-Дак?
– Пока… Плуто[59].
– Тяв-тяв. Я тебя узнал, Эчика!
Прибежала Шик в пижаме, в пеньюаре нараспашку и завладела трубкой. Эчика поднялась к себе в комнату дослушивать «Вечер с Диком Пауэллом».
Пейдж постояла немного в задумчивости и тоже медленно пошла вверх по лестнице. Сегодня у нее не было желания слушать радио. Ей хотелось одного: чтобы Эддисон позвонил, хотелось услышать его голос, его комплименты, которые можно было понять и так и этак. Это он нарочно, негодяй, с их последнего ужина прикидывается глухим, немым и невидимым.
– Такими темпами, – окликнула ее на полдороге спускавшаяся Истер Уитти, – вас перегонит и святая Улита.
При виде печального лица Пейдж она смягчилась.
– Вам тоже хочется новую пару ножек, а? Я своих и вовсе больше не чую. А что с вашими случилось, моя красавица?
Мало кто мог устоять под допросом Истер Уитти, но у Пейдж не было ни малейшего желания изливать душу. Она вздохнула с облегчением, увидев выходящих Манхэттен и Урсулу: их тоже привлекла вся эта беготня и возгласы Шик у телефона. Манхэттен в полосатой пижаме смахивала на мальчишку. Урсула утопала, как в лепестках гигантского пиона, в одном из своих излюбленных японских пеньюаров: она уверяла, что не перестала их носить даже после нападения на Пёрл-Харбор.
– Никто не видел сегодня маленького француза? – шепотом спросила их Истер Уитти. – Боюсь, он пропустил обед. Верно, забыл о времени.
– А может быть, его душа не принимает поч…
Взгляд Истер Уитти заставил Эчику проглотить конец фразы.
С царственным видом негритянка открыла дверь на первый этаж и вернулась в свои пенаты. Девушки переглянулись.
– Ты же знаешь, что у Истер Уитти почки – больное место.
– Ну и ладно. Я не притронулась к ее окаянному фрикасе, и у меня живот подвело от голода.
– У меня тоже. Я только помакала хлеб в соус.
– У меня есть идея! – воскликнула Шик.
Десять минут спустя Джослин услышал три очень тихих, будто тайных удара во внутреннюю дверь. Он как раз застегивал дафлкот, решив поужинать «горячей собакой»[60] на углу. Стук повторился, точно такой же. Джослин отдернул занавеску и открыл.
– Ты собирался выйти? Мы тоже.
