Разматывая его, он – отчасти намеренно – коснулся рукава Дидо. Пуловер оказался на ощупь именно таким, как он себе представлял, мягким и пушистым, а под ним чуть бугрился твердый бицепс.
– Да, странная идея – есть под Кэри Гранта! – согласилась она.
– Ставлю ужин с ним, что это не приживется! – подхватил он с глуповатым смешком.
Когда пошли титры «Призрака и миссис Мьюр», Дидо уселась поглубже и откинула голову на спинку кресла. Джослин тоже.
И всё вдруг стало невообразимо чудесно – хорошенькая миссис Мьюр в доме с привидениями, пуловер Дидо, призрак капитана Грегга и его подзорная труба, веселый, а потом печальный плеск морских волн, рука Дидо под тягучим рукавом, рука Дидо на подлокотнике, чарующая музыка, конский хвостик Дидо, подпрыгивающий между спинками их кресел, – так чудесно, что Джослин забыл о своем переполненном мочевом пузыре.
Выйдя из зала, он со всех ног кинулся в туалет. И там, среди белого фаянса и зеленого мрамора, задумался, как же задать Дидо тот самый важный вопрос.
Но когда он вернулся, они поссорились. Дидо утверждала, что никакого призрака на самом деле не было и миссис Мьюр сочинила свой роман сама. Джослин же, наоборот, считал, что автором книги был не кто иной, как призрак капитана, а героиня просто писала под его диктовку.
– Папа, рассуди нас. Кто прав?
Просперо крутил ручку проектора, перематывая пленку назад. Лохматая шевелюра поэта-математика покачивалась в такт его движениям.
– Если хочешь верить, верь. Если не хочешь, кто тебя заставит?
Дидо закатила глаза, поправила кошку-шапочку и, привстав на цыпочки, поцеловала отца.
– Ужинать придешь?
– К полуночи буду. Не жди меня. Я подменяю Сендак, ее малыш простужен.
Они вышли в море декабрьских огней, прогулялись по 5-й авеню, поглазели на витрины. По дороге поели вафель с кленовым сиропом и жареного миндаля. Между обжигающими глотками Дидо принялась напевать песню, которой Джослин не знал.
–
–
Больше он ничего не нашелся сказать. Его тронуло, что она поет по-французски – и фальшиво.
– Что это? – спросил он.
– Это поет Марлен Дитрих в «Марокко». Ты видел?
Да, фильм он видел, еще маленьким, до войны. Только во Франции он назывался «Обожженные сердца». Джослин даже помнил, что это Эдит, старшая, повела однажды его и сестренок на этот фильм вместо обещанных Лорела и Харди. Всю дорогу Эдит повторяла, что это кино не для детей, но она очень сильно влюблена в Гэри Купера, так сильно, что не может ждать.
– Каждый раз, когда на экране целовались, – сказал он, – Эдит закрывала нам глаза руками. Мне было шесть лет.
– Тогда ты, наверно, пропустил ту сцену, где Марлен Дитрих поет в кабаре, одетая в мужской смокинг.
– Действительно, – кивнул Джослин и вдруг почувствовал себя дурак дураком. – Я этого не помню.
– Это чудесная сцена, такая легкая, веселая, – вздохнула Дидо.
Он восхищался ею. Ему нравилась ее вольная речь. У кого она этому научилась – у Просперо? В семье Бруйяров о таких вещах не говорили. Не то чтобы они были под запретом, нет. Просто никому не приходило в голову, что женщины иногда целуют себе подобных.
– Сегодня бы такое не сняли, – продолжала Дидо, хмуря брови под шапочкой. – Мы живем в эпоху запретов, подозрений и тотального надзора.
Они подошли к гигантской рождественской елке у Рокфеллер-центра, опутанной километрами светящихся гирлянд. Электрических лампочек хватило бы на мост через океан от Нью-Йорка до Парижа, и Джослину подумалось, что он впервые встретит Рождество вдали от семьи. Он поднял капюшон.
Дидо, доев вафлю, облизывала с губ сахарную глазурь. Домой Джослину не хотелось. Сначала он должен ее спросить…
– Знаешь, что бы доставило мне удовольствие? – сказал он.
– Музыкальное? Экстремальное? Брутальное?
– Монументальное.
Он достал свой батистовый платок и вытер остатки глазури в уголке губ Дидо.
– Ты когда-нибудь поднималась на Эмпайр-стейт-билдинг?
– Один раз, мне было десять лет. А ты, Джо?
– Еще ни разу.
– Не может быть! Обычно туристы бегут туда в первую очередь.
– Вот и Роземонда мне пеняет. Она пишет, что если в следующем письме я не расскажу, как побывал там, то могу вообще его не посылать.
– Твоя сестра, я смотрю, тот еще экземпляр.
– Еще какой. А я, между прочим, не турист, – добавил он, складывая платок.
Посреди 5-й авеню, в холле самого большого в мире обелиска, их встретили маленькие плюшевые и нейлоновые Кинг-Конги, во множестве покачивающиеся в витринах.
– Музыкальное, монументальное… и брутальное! – прыснула Дидо.
