Хоть и битком набитая, кабина лифта летела вверх легко, как воздушный шарик. К сороковому этажу заложило уши. На восьмидесятом Джослин и Дидо вышли, смеясь, слегка оглушенные. Второй лифт поднял их еще на шесть этажей, прямо к небу.
Народу на обеих смотровых площадках, открытой и закрытой, было много. Вокруг гудела пустота. Темноволосая женщина в накидке из толстой шерсти любезно посторонилась, пропустив их к решетке ограждения. Бетонный пол вибрировал, и казалось, будто небоскреб качается.
Манхэттен сверху выглядел тем, чем он и был: островом, усеянным маяками. Маяк Крайслер. Маяк «Уолдорф-Астория». Маяк RCA. Маяк Флэтайрон…
– Видишь голову сыра, вон там? Если войдешь внутрь – это Тадж-Махал, – шепнула ему Дидо. – Радио-сити-мьюзик-холл.
Девушки в «Джибуле» часто о нем говорили. Там что ни день были громкие премьеры фильмов или спектаклей, и они сетовали, что не могут попасть.
– С этой стороны, – рассказывал гид у входа на закрытую смотровую площадку, – бомбардировщик В-25 врезался три года назад в сорок пятый этаж. Из-за тумана. Последние слова пилота были: «Я ничего не вижу, даже Эмпайр-стейт…» Четырнадцать человек погибло, но небоскреб выстоял!
Джослин придвинулся ближе к Дидо. Ветер здесь был сильнее и холоднее. Он открыл рот, чтобы задать свой вопрос…
– Смотри! – перебила она его. – Каток Рокфеллер-центра. Отсюда он похож на осколок зеркала Снежной королевы.
Снежная королева с волосами цвета платины, в длинном меховом манто, подошла в эту минуту к брюнетке в шерстяной накидке. Женщины сделали то, что Марселина, младшая сестренка Джослина, называла «помадным поцелуем»: тщательно накрашенные губки издали
– Вау, Барбара! – воскликнула первая. – Норка? Настоящая?
Они повернулись спиной к пейзажу и защебетали. Дидо отошла купить два жетона для телескопа. На них можно было смотреть три минуты. Рядом с ними две подруги так и стояли спиной к панораме, увлеченные разговором.
– Вид просто обязан быть не хуже, чем в подзорной трубе призрака у миссис Мьюр, – тихо заметил Джослин.
И вид был хорош. Он увидел крыши, террасы с бассейнами, пустыми зимой. Феерию паромных огней на Гудзоне. Темный параллелограмм Центрального парка… Они по очереди смотрели в телескоп, а тот тикал –
– Это Джим тебе подарил? – говорила рядом брюнетка в шерстяной накидке с ноткой зависти в голосе. – Расскажи! Как тебе удалось?
– О, – блондинка пожала норковыми плечами. – Мы были в кино. Кларк Гейбл и эта, знаешь, рыжая. Вот, и я сказала Джиму: «Красивая норка, правда?» Джим ответил: «Золотые слова». Тогда я ему: «Ты ведь подаришь мне такую на день рождения, правда?» А Джим опять: «Золотые слова». Ну и вот. Я не отказалась. Разве можно, если мужчина так хочет доставить тебе удовольствие?
Они отошли, хихикая. Три минуты истекли.
– Манхэттен похож на вечный именинный пирог со свечками, – заметил Джослин.
Они помолчали. Джослин сказал себе, что момент самый подходящий.
– Ой, смотри! – вдруг воскликнула Дидо.
Придерживая одной рукой шапочку, она на что-то показывала. Прямо над ними, на шпиле Эмпайр-стейт, зависло облако. Белое на фоне темного неба, пышное, как перина, неподвижное, оно казалось… живым.
– У него форма зонта, – заметил Джослин. – Довольно странно. Для облака, я хочу сказать.
Да, это было удивительное облако. Некоторое время они смотрели на него со странным ощущением – будто и оно на них смотрело.
– Оно как будто ждет, – тихо сказала Дидо. – Кого?.. Подружку?
Она наклонила голову и прижалась лбом к решетке парапета, пытаясь посмотреть вверх. Часть толпы тем временем скрылась внутри.
– Как ты думаешь, можно растянуть здесь транспарант? – вдруг прошептала Дидо, блеснув глазами. – Вдоль фасада?
– Транспарант? Зачем здесь транспарант?
– Длинный-длинный, с надписью огромными буквами: «Нет Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности! Нет допросам! Нет доносам!» Снизу всем будет видно! Отовсюду! О, как было бы здорово…
– Ты свободна двадцатого? – поспешно выпалил он. – В Пенхалигоне будет новогодний бал, и я хочу… я хотел бы…
Он сбился и замолчал, как за последнюю надежду, цепляясь за ее улыбку.
– Да, – сказала она наконец. – Двадцатого я свободна.
– Ты… согласна быть моей дамой?
Улыбка стала шире, мед ее взгляда, теплый, хмельной, жгучий, растекся в сердце Джослина, согрел замерзшие руки и ноги.
– Я буду рада, Джо.
Открывая решетку, лифтерша обратила внимание на затуманенные глаза Джослина.
– Головокружение от высоты? – спросила она, перекатывая жевательную резинку из-за одной щеки за другую.
Он посмотрел на нее с таким видом, что девушке померещился пар над закипающим молоком.
