И когда столы сдвинуты, когда они образуют кольцо вдоль стен класса, учительница берет один из наших крохотных стульчиков и поддергивает юбку, так что мы видим ее щиколотку в шершавых серых колготках. Она ставит ногу на этот стульчик и залезает на наши детские столы. Учительница! Учительница залезла на стол! Чудо из чудес.
Она чуть-чуть подгибает колени и наклоняет вперед голову. Затем широко расставляет руки. Говорит:
— Я на самолете. Я
И она пускается в полет — со стола на стол вокруг класса. Наклоняет на поворотах свои красивые прикрытые руки-крылья.
— Полетели, — зовет она. — Полетели! Вы же не хотите остаться в
Первым лезет не кто иной, как толстячок Бенци, за ним Меир Арье со своей обезьяньей ухмылкой, дальше Двора и Йохевед, Сусанна и Зеэв. А потом и я влезаю на стул — заключенный Z чувствует, что сам приподнимается. Но мне страшновато, я боюсь примкнуть к этой беготне с расставленными руками, к этому завыванию и полету. И вдруг меня хватают, поднимают, учительница взяла меня, держит, ставит и приводит в движение — что это, как не любовь, не забота?
Она со мной, пока мои ноги не заработали как следует, пока мои руки-крылья не раскинулись в стороны, пока я тоже это не почувствовал, пока класс не ушел куда-то вниз, а потом и Нью-Йорк, а потом и вся Америка, пока все подо мной не стало похоже на пустыню, на непригодные к обитанию края, которые для нас весь мир за пределами того, что дал нам Всевышний.
В том, как их с картографом влекло друг к другу, было что-то подростковое. Во время своих скрытных встреч в свободные дни они любили играть в разные игры. Одну из них она переняла от папы и мамы — от израильтянина родом из Италии и израильтянки родом из Марокко, — которым эта игра помогала лучше понять мировосприятие друг друга.
Они с картографом должны были называть людей, которые, по их понятиям, изменили ход истории. Не Сталиных и Гитлеров, а людей более обычных, из-за которых дела на планете стали обстоять так, а не иначе.
Когда они играли в первый раз, она сказала: «Игаль Амир». Убив премьер-министра Рабина, он, считает Шира, в одиночку торпедировал мир, за который она и картограф борются.
Он назвал Баруха Гольдштейна, совершившего массовое убийство в Пещере Патриархов, — оно, по мнению картографа, дало начало волне насилия и, как результат, поставило всех в нынешнее бедственное положение.
Ей больше нравилось, когда в эту игру играли ее родители. Только начали, а она уже была расстроена.
— Тут я бы поспорила, — сказала она.
— Ты только и знаешь, что спорить.
Они лежали, как обычно, в широкой гостиничной кровати, и она приподнялась, чтобы лучше видеть его лицо. Он обратил на нее взгляд поверх очков и закрыл, заложив место пальцем, книгу, которую она не давала ему читать.
— Мы не можем оба называть израильтян, вот я о чем, — объяснила она. — Это нечестно.
— Да? Как скажешь. Это твоя игра.
— Назови еще кого-нибудь. У меня большой список палестинцев, могу поделиться.
— Нет-нет, — сказал он. — Я сам. — Он думал, думал, и наконец: — Кэтрин Харрис.
Шира понятия не имела, кто это.
— Американка, — сказал ее картограф. — С президентских выборов двухтысячного года. Она вынесла постановление во Флориде, когда там заново пересчитывали дырочки и полупробитые дырочки в бюллетенях. Она решила отдать этот ключевой штат Джорджу Бушу при том, что была связана с его избирательной кампанией. Член его партии. В общем — политика. Коррупция. А дальше, с этой женщины начиная, эффект домино. Ирак. Сирия. А там и Палестина, до нее тоже дошло, сбило ее с ног. Кто знает, куда протянется эта цепочка, может быть, всему, что мы знаем, придет конец.
Шира долго это переваривала.
— Супер, — сказала она. — Сумасшедший выбор, полностью в твоем духе. Ты выиграл первый раунд. Признаю свое поражение.
Он был горд собой, они поцеловались — просто соприкоснулись губами, такой уж был вечер, — и повернулись каждый в свою сторону. Картограф, уронив книгу на пол, выключил свет.
Выходя теперь из своего домика под обжигающее утреннее солнце, Шира сожалеет о каждом их коротком поцелуе, который мог быть долгим. Сожалеет обо всем недополученном и недоданном. Правила этой игры так легко было переиначить. Можно было называть не людей, изменивших ход истории, а тех, кто навсегда изменил их самих.
Если играть в такую игру, если взглянуть на ее собственную жизнь, то она знает: заключенному Z — вот кому она обязана тем, что находится, где находится, что живет под фальшивым предлогом в этом кибуце, дожидаясь сигнала от своего возлюбленного палестинца, готовая использовать безумный шанс, лишь бы увидеться со своим картографом еще раз.
До чего прихотливы переплетения наших судеб!
