Они долго стояли, скрестив друг на друге руки, возможно только сейчас полнокровно принимая свершившийся ужас и одиночество. Осознавая, что ещё живы. Остались жить. И только живым присущ страх, печаль, близость. Ветер ласкал их лица, взлохмачивал волосы. Над головой размазывались по небу чёрные кляксы дыма.
– Больше всего на свете я хочу держать тебя и не отпускать, – откликнулся Молчун.
– Огонь! Вижу огонь! – девушка отстранилась и показала на желтоватые кончики коготков, ощупывающих последние ряды преграды между ними и стихией. – Так быстро!
– К реке! – спохватился Генка, подхватывая рюкзак и автоматы. – Борис с оружием?
– Да! Он у воды! Гитару берём?
– Шурика нет, – напомнил он и сразу замкнулся, замутились глаза, прогнав живость.
Спешно экипировавшись, помчались к берегу. Коготки в недоумении проскользнули на прогалину, ощупали пространство, заставив вспыхнуть высохший репейник… Балагура нигде не было. На дороге, как крошки мальчика-с-пальчика, валялись обрывки бумаг, фотографий, раздавленная ногой фотовспышка, рубашки, носки. Ветер листал страницы пятьдесят первого тома собраний сочинений Ленина, катал в пыли денежные купюры и старался проделать то же самое с документами. Похоже, Борис вытряхивал рюкзак на ходу.
– Что-то произошло, – Молчун закусил губу.
– Я не выдержу этого снова, – взмолилась Маруся. – У нас нет гранат. А если ОНО живёт? Боже!
– Боря! – позвал Генка. – Отзовись! Боря, где ты?
Продолжая идти быстрым шагом, они оглядывались, ожидая увидеть всё что угодно, но только не ухмыляющегося Командира, держащего их на прицеле балагуровского автомата.
– Далеко бежим? – Иван возник почти из ниоткуда, и только покачивающиеся ветки ивняковых порослей говорили, что он прятался там. – Услышал, как вы орёте, и подумал: не пора ли встретиться?
– Ты умер! – Маруся скользнула за Генкину спину.
– А вот и ошибка! Бросайте оружие! Да что с тобой, шустрик? Ну и рожа! Живой я! К твоему сожалению.
– Он говорит «я», а не «мы», как Сашка, – с облегчением заметил Молчун.
– Имеешь в виду тех жидких засранцев? – Иван гоготнул. – У вас есть возможность к ним присоединиться. Они сдохли! Бросай автомат!
Молчун и Маруся повиновались. Командир был живым, как и они, только зачем-то прятал за спину правую руку, прижимая оружие локтём к бедру.
– Лежать! На землю! Вот так-то лучше. Избавиться от меня хотели? Что? Не слышу! Я вам всем… – он многозначительно потряс кулаком и тут же, как бы опомнившись, быстро убрал его за спину. – Мне ваши выходки вот где! Я теперь знаю, кто ты! Никуда, твою мать, не денешься! Афганец, говоришь? Gut eingelebt! Dieser Zustand ist gefährlich und sinnlos. Sie sind reif für den Tod, Otto! Bis in den Tod! Die Tatsache, dass wir den Spieß um![16] Понимаешь меня, фашистская морда?!
– Не совсем, – отозвался лежащий Молчун.
– Что ты сделал с Борисом? – спокойно спросила Маруся.
– Корреспондент? – ухмыльнулся Иван. – Я ему ничего не успел сделать. Er kletterte auf die gewünschte Höhe[17]. Самостоятельно. Клянусь. Кстати, никто не видел его фотоаппарат?
– Чего он прогавкал? – не понял Молчун.
Маруся, тоже лежавшая ниц, дёрнула лопатками, что в вертикальном положении могло бы означать пожатие плечами.
Бортовский прошествовал мимо, сжимая подмышкой автомат, как несоразмерно смешной градусник, сосредоточено осмотрелся. Фотоаппарат откатился к краю берега, нависнув треснутым объективом над рекой.
– Не вздумайте пошевелиться! – угрожая, он неловко присел, поднимая уродливой рукой аппарат, ковырнул когтём кнопку, обнуляя память. – Вот тебе фотографировать! Отщёлкался! – глыбообразно возвышаясь над распластавшимся противником, Бортовский подкинул фотоаппарат и непринуждёнными выстрелами раскрошил его на куски.
– Что с Борисом?
– Молчать! – Иван задышал тяжело и прерывисто, играя желваками; на лбу собрались морщины, с висков катились бисерки пота. – Вставайте! Вперёд! Сами увидите!
Маруся спиной чувствовала нацеленный на неё автомат, вслушиваясь в сопение и хрип сзади. Бортовский, обвесившись оружием, как новогодняя ёлка, еле плёлся.
