Даже подумать об отрешении от мира трудно. Разве что в солнечный мартовский день, выходя к перекрестку лесной дороги с Внуковским шоссе. Зачумленный, загнанный вечным жутким скандалом человеческого понимания, ты без слабоумной надежды, что бунт уляжется, и без слепого невидения того, что он предвестник телесной смерти, потому что люди невольно выталкивают ближнего, чтобы иметь так называемую свободу, — без этих лазеек, говорю, соглашаешься не мстить за обиды и не увековечивать смертное тело. То есть ты не отказываешься от тела и мира, который видишь кругом, но в том и другом понимаешь себя странным. (Наоборот, когда поют «Отречемся от старого мира», то себя утверждают как вечное, а мир оставляют сиротой.) Как писал старый Юра Лощиц: «душа согласна, что телу умереть». И нечего сердиться на восточное отречение («Как старые одежды…»). Что это за христиане, которые не хотят быть с Христом, а выбирают в Нем как раз то, от чего Он отказался.
24.3.1978
Восьмилетняя Р. написала стихотворение «Щенок».
Скулит под липою щенок.
Не жалко никому его.
Кому понравится щенок?
Ну никому не нужен он!
Да почему? Да потому,
Что он бездомный просто.
Прошла мимо бабушка:
«Фу! что за тварь!»
Щенок проскулил ей в ответ.
Прошел мимо дедушка
И говорит: «Кыш! кыш!»
Щенок молчит.
Я понимаю что значат эти стихи, но не могу ей помочь.
16.7.1978
…for man is a vain thing, and man without
God is a seed upon the wind: driven
this way and that, and finding no place
of lodgement and germination.
Разные вещи, которые нас теснят, невыносимы в мире, в котором мы уже умерли, тяжелы как могильная плита Мы можем только поскорее отдать свой труп на питание тому, кто хочет питаться и что в свою очередь будет питать. Йорик. Если неискусны в мумификации. Но заметьте, что даже мумифицированный не заботится о своем сохранении, и только мы, ежась и ужасаясь в своем гробу, оказываемся хлопотливее всех. Нет, отдать, отдать. Не глядеть назад.
И вся наша цивилизация тоже должна поскорее отдать, отдать, и пусть мертвые хоронят своих мертвецов.
Не есть ли само христианство продукт нигилизма, спрашивает Хайдеггер. То же у Элиота в этом седьмом хоре.
18.7.1978
Видеть бездну неправды и неправедности как овечье стадо, пасти носителей порока и преступления, из которых самый ближний и надежный трижды предатель. Наверное только так, далеко всех самому опередив, еще можно кого‑то спасти. Но кто из людей сможет сам себя послать в землю, в навоз? Как раз этого боятся как огня (и за то сзади уже протянут фон, состоящий из одного всесжигающего огня). Грязь, огонь. Путь Лескова, сухая тропинка посреди, «Откровенные рассказы». Против этого принципа закон Солона о лишении имущества и изгнании неприсоединившихся ни к одной из двух партий внутренней войны. Наверное только увидевший коварство дьявола способен понять что была нужна именно такая бездна безумия.
30.7.1978
Сон: убить вышедшего на поверхность (лысый, Троцкий), убить явно из страха. Это страшно, но, как говорил Егоров, убить человека это вещь еще не обязательно грех. Обязательно грех убить дух. Это таинственное убийство и продажа в рабство своего ближнего совершается в невидимых никому тайниках, там, где человек вдруг оказывается единственным хозяином. Из‑за занавеса он уже выходит с разнообразной ложью (в этом свете продумать: действительно жизнь есть театр, не есть ли этот театр только тени того невидимого, что совершается в предутренние моменты первых решений). Например Толстой, любя рассказ об Иосифе, сам продавал в сложное египетское рабство писательства, этой грандиозной каторги, своего собственного Иосифа (даже когда он кончил писать литературу, сама эта принудительность окончания была продолжением рабства; она была скорее замаскированным признанием). Может быть настоящим освобождением Толстого была бы, говорю тавтологию, воля всему.
