В храме Николы на Кузнецах слева под куполом Христос говорит с народом. Дородные матроны, пышные дети, и может быть многие духовно слепы или еще как‑нибудь порочны. Христос изможденный, горящий. Но он не выступает моралистом, не ест их плоть. Он всех прощает — заранее. Он глубже вины. Он хочет согреть всех из глубины, чтобы растаяла короста. Отвратительный, прекрасный для него как бы все равно, он впитывается в каждого. Почему христианство не этика.
25.12.1977
Человека не должно удивлять, если несколько дней кряду ему маячит безграничная щедрость вещей. Или должно удивлять: тем, что только несколько дней, а не все дни его жизни. Она присутствует всегда, но ее ощущение тревожно, душу разнимает. И вот человек устраивается в себе, чтобы и справедливо надеяться на ее несметность и черпать из нее — и не мучиться, не маяться как лунной ночью. Декарт, или вот — городские фонари чтобы не видеть звезд. Грабя, выдают за свое. Но раз грабят, значит видят, знают. Люди даже в гадости и злобе боги. Именно выражение скверности на лице. Оно тоже знак мучения (у животного не может быть злобы на лице). Яростные грабители тоже всеми силами срывают ведь не что иное как тот же поток даров. Конечно, в них он и гаснет. Художник наоборот его выводит из невидности того, что всегда на виду.
29.12.1977
Немыслимая щедрость лежит на виду, но из‑за того что она больше чем можно вынести — не по мере смертного, умеренного смертью — мимо нее проходят. Как пишет Губин о Хайдеггере: «Сущностная полнота таких феноменов как природа, человек, история, язык не есть нечто такое, что нужно открывать за внешними явлениями, наоборот, эта сущностная полнота лежит на поверхности, в своей нескрытости, и тем не менее остается недоступной для мерцающего представления». Вот почему описания отдельных восторгов и экстазов в литературе и в жизни так раздражают. Дело не только в том что бестактно представляют своими вещи, которые у всех на виду, грабят других, но и совершают ненавистное, всех обкрадывающее нечестие: лгут на систему вещей, что она только отчасти роскошна. Вроде бы показывают радость жизни, а на деле сводят ее к крохам, да и те прячут в карман. Так кто‑нибудь стал бы рассказывать, как освежает купание на его участочке пляжа. Секрет искусства намек, оставление места для вещей, память о непомерности их постоянного присутствия. Злостный обман о художнике «создателе своего мира»: как будто он прячется в скорлупку и там прядет что‑то из собственных соков. Художник наоборот размыкает коросту обобщенного мира, дает угадать непомерность того, что есть. Первый шаг, настоящая сила всякого писательства в том чтобы не загородить ненасильственной (и потому легко заглушаемой) силы близкого, невидимого. Этим предполагается обязательное неуважение к разнообразным замкнутым мирам. Правда, это только первый шаг. Но без него, незаметного, немыслим другой, который у всех на виду. Это как семя и росток, корень и ветвь. Корни должны прорасти. Художник и мыслитель идут дальше благодарного предстояния, которое просто. Гораздо сложнее строить, выбирать и приглашать нас в это спорное. Сложно строить и выбирать так, чтобы не затоптать того хрупкого, что в начале. Художник, мыслитель решаются шагнуть за порог, пока мы простаиваем на нем. Мы боимся действовать, сомневаемся. Но как бы не оказаться хуже даже тех, кто вот уж действительно «строит новый мир» для человека. Не придется ли тогда о нас сказать:
Fаmа di loro il mondo esser non lassa;
misericordia e giustizia li sdegna.
30.12.1977
