— Я литератор. Если вы мне позволите, то я бы мог обойтись небольшою дощечкою. Спать и сидеть буду на полу, а дощечку класть на колени — чудесный письменный стол!
— Чудесный?
— Верно, ваша дочка встретилась нам у крыльца?
— Да, это моя меньшая, Марфа.
— Я так и подумал. И что за красавица — вылитый ваш портрет!
— Портрет? — с трепетом в голосе переспросил мещанин.
— Истинно так! — по-апостольски подтвердил Коцебу.
Хозяин благодарно посмотрел на своего постояльца, улыбнулся счастливо и молча вышел. Вскоре он притащил самый настоящий стол, а потом еще и несколько скамеек.
Прогремел саблей полицейский капитан Катятинский с унтер-офицером.
— На предмет приема политического преступника! — представился он Щекотихину. Высокие договаривающие стороны сели за стол на разные скамейки. Щекотихин положил перед ним бумагу.
— Как товар? — спросил Катятинский.
— Без изъяна! — ответил Щекотихин.
Катятинский встал, молча обошел вокруг узника, стоявшего посередине комнаты, хлопнул по плечу, заглянул в большие, немного навыкате глаза, и Коцебу подумал, что вот сейчас заставит его открыть рот и проверит, как у лошади, зубы; но полицейский подошел к столу и, не садясь, подмахнул бумагу.
— Я буду каждый день подавать о вас рапорт, а потому смотрите мне! — полицейский погрозил пальцем. — Этот мальчик, — указал он на старого унтер-офицера, — будет неотлучно при вас…
Щекотихин не скрывал своего приподнятого настроения, что благополучно сбыл с рук обузу, и на радостях даже обнял Коцебу и прошептал на ухо, чтобы не слыхал Катятинский:
— Сейчас приведу к вам одного моего приятеля, которого я год назад сюда привозил…
— Ах, оставьте! — Коцебу не верил его болтовне. Помнится, еще дорогой он что-то рассказывал о нем. Каково же было его удивление, когда и вправду вскоре в дверь постучали и на пороге появился молодой человек, элегантный, с тонким, умным лицом и густыми соломенными волосами.
— Киньяков! — представился он.
— Вы и вправду приятель Щекотихина?
— Боже избави! Представляю, каково вам было совершить путешествие с таким типом.
Киньяков, дворянин из Симбирска, прекрасно говорил на французском. Он был сослан с двумя братьями и несколькими офицерами всего лишь за то, что как-то по неосторожности немного подтрунил над императором.
— И донесли?
— О, доносчиков не выращивают, они сами растут.
— А братья?
— Один в Березове, другой за Иркутском.
Обещал принести книги.
Не успел Коцебу после Киньякова как следует расположиться, в дверь настойчиво постучали, и на пороге объявился солидный мужчина, довольно обширной комплекции, в безукоризненном фрачном костюме. В руках он держал коричневый дорожный несессер. Он молча кивнул на приветствие унтер-офицера и прямо направился к Коцебу.
— Инспектор Тобольской врачебной управы, надворный советник Иван Викентьевич Петерсон, — сказал он, подавая руку Коцебу. — Раздевайтесь до пояса! — скомандовал Петерсон, ставя на стол саквояж.
Впрочем, процедура осмотра не заняла и минуты. Потребовав к себе перо и бумагу, он тут же «по секрету» написал рапорт на имя хозяина губернии.
«Вследствие повеления Вашего Превосходительства, освидетельствовал я сего числа в болезни присланного сюда на житье в Сибирь бывшего в Ревельском магистрате президентом Коцебу, и по свидетельству его оказалось, что он действительно одержим хроническою болезнею, а именно: затверделою окреплостью в брыжеечных железах, к которой от разбития дорогою соединились судорожные припадки лежащих во внутренности чрева частей.
От оной болезни он мною пользуется и о последствии не премину Вашему Превосходительству впредь донести особо…»
— Каково? — строго спросил Петерсон.
— Сногсшибательно! — с восхищением ответил Коцебу.
— То-то, брат! — Тут они взглянули друг на друга и захохотали. Коцебу понял, что в этом человеке он нашел себе друга.
Приехал старый граф Салтыков. Нетороплив. В манерах учтив. Со звездою.
— Какому языку отдаете предпочтение? Хорошо, хорошо. Ужо прикажу вам доставить газеты.
Сам он свободно говорил как минимум на полдюжине языках.
Извлек ореховую, оправленную в золото, табакерку, долго и обстоятельно набивал свои лошадиные ноздри.
Граф сказал, что Павел сослал его за то, что он якобы брал лихвенные проценты. Происки кредиторов!
Кони в яблоках в нетерпении били копытами. Ременные вожжи в руках автомедонта звенели как струны, с удил слетали ошметки пены. Коцебу видел в окно, как лакей, в блестящем камзоле и в белом напудренном парике, подсаживал графа в легкую пролетку, обитую изнутри красным бархатом.
