— Спасибо тебе, Петруша, спасибо, касатик. Не возьмешь ли вот ету корчажку молочка топлененького? Бери, бери такось. С пенкой тута, как любишь…
«Шельмец, ставлю сто против одного — у меня лекарства ворует».
Говядину продавали по полторы копейки за фунт, курица стоила столько же.
— Мясо у нас есть, нынче брать не будем, — сказал Росси, — а вот хлеб на исходе. Возьмем вот эти два каравая.
— Какова их цена?
— Сеньор, разве Христос спрашивал цену хлеба?
— Боже! Да тебе бы советником у самого Понтия Пилата!..
— Можете записать в свою книжицу: хлеб стоит… около полукопейки за фунт.
— Около? — рассеяно переспросил Коцебу.
— А масло? Вон видите — от трех до четырех копеек фунт. Это тоже —
— Пьетро…
— Вчерася, как вы изволите знать, я приготовил жаркое из зайца. А знаете, сколько я за него заплатил?..
Высокий и тощий мужик с рыжеватой бородкой весело зазывал в мясной ряд, где на толстом сосновом чурбане рубили на большие куски парную говядину. Тут же на столе, обложенные свежей крапивой, предлагались бело-розовые тушки зайцев.
— Хозяин, почем товар? — Коцебу указал на крапиву.
Мужик весело присвистнул и широко улыбнулся иностранцу.
— Ваше благородие, отдаю этих косых за копейку!
— Косых? — не понял Коцебу и посмотрел на Росси. Тот крутился на своей деревянной подошве и хохотал, поджав руками живот.
Веселому мужику показалось, что странный покупатель недоволен ценою.
— В таком разе, ваше благородие, берите… даром!
Придя домой Коцебу не преминул написать о своем просветительском походе на городской базар, и есть там такие слова:
«Зайцы без шкуры отдавались за безделицу или просто даром, потому что русские их не едят».
На этой же странице, отметив почти что сказочную, нигде более в Европе не встречающуюся дешевизну местных продуктов питания, наш узник не забыл отметить совершенно фантастические цены на «предметы роскоши»:
«Фунт сахара стоит рубль, фунт кофе — полтора рубля, а штоф так называемой французской водки — два рубли с полтиною; фунт хорошего китайского чая — три рубли, полдюжины игорных карт очень грубых — семь рублей. Столько же и десть голландской бумаги…»
Жарко. В большой комнате окна завешаны одеялами, и потому сумрачно. В этой разморенной послеобеденной тишине слышно было, как жужжали на стекле мухи да монотонно постукивали на стене ходики.
Коцебу лежал какое-то время на своем диване, а попросту, на деревянной скамье, на которую бросили матрац с двумя подушками, и ждал. Он слышал не только жужжание мух и стук ходиков, но и как лязгнула железная щеколда задней калитки во дворе — это Росси пошел на Тобол купаться. Теперь его оттоль до вечера не выманить.
Кто-то по улице проехал на телеге. Колеса, видать, давно не смазывали, и оттого они жутко визжали и стонали.
Для верности он полежал еще немного. Потом встал, приоткрыл одеяло на одном окне, достал заранее приготовленный аршин и начал измерять заднюю половину комнаты, смежную с широкими сенями. Так тихо, сноровисто и незаметно он делал какие-то измерения, заполняя лежащий на столе листок цифрами. И, кажись, сделал он все хорошо и аккуратно. И сердце нашего узника взыграло непонятной радостью: боже мой, как мало человеку надо! И он, наконец, распрямился, широко вздохнул и глянул на дверь. Из черного проема на него недвижно взирала ехидная пиратская физиогномия.
— Пардон, сеньор, что помешал вашим вычислительным занятиям… — с вкрадчивым подобострастием прошептал Росси.
— Что тебе надобно? — оправившись после секундного замешательства, закричал Коцебу.
— О, сеньор, господин Соколов просит вашей аудиенции!
— Ты, Пьетро, несносен!
— Слушай, Ванюша, я тебе должен открыть великую тайну, — заговорил Коцебу, когда друзья, миновав Шавринское предместье, ступили на Большую дорогу. — Слушай и не перебивай. Я много думал об этом. План созрел. Но без твоей помощи осуществить его трудно…
— Ах, Федор Карпыч, сумею ли?
— Сумеешь, потому как от тебя ничего не требуется, разве что утешать мою жену.
— Вашу жену? — у Соколова перехватило дыхание, и он остановился.
— Слушай, Ванюша, слушай. Сегодня я все обдумал, все обмерил. Итак, ко мне приезжает жена, Христина Карловна, разумеется, со своей верной горничной Катериной Тенгман. Ну, после этого мы живем сколько-то счастливо и спокойно. Я бы приказал в большой комнате сделать дощатую перегородку и за перегородкой в углу поставить большой платяной шкаф. И вот живем тихо и мирно. Ты часто ходишь к нам в гости, мы читаем книги, играем в карты. Однако постепенно здоровье мое ослабевает, и, наконец, все стали замечать у меня… расстройство ума.
— Святая Тереза, грех-то какой! — Ванюша перекрестился.
