Мой Плачущий обиженный ребенок научил меня участию и состраданию. Он мог заглянуть в глаза Вирджинии, или Донны, или Линды и тотчас понять, что именно они чувствуют, как глубоко они ранены, насколько они одиноки и испуганы.
И мой Контролирующий ребенок, и мой Плачущий ребенок были производными моего Естественного ребенка. Пришла пора дать им воссоединиться – вернуться в первозданное состояние, объединив вместе свои переживания, знания и чувства. Вместе эти три ребенка начали взрослеть и постепенно становились истинным Чувствующим взрослым, способным выражать эмоции – испытывать радость, гнев и боль правильным образом.
Мои поездки подтверждали это. После моего выступления перед церковными группами многие женщины рассказывали мне о домогательствах со стороны члена семьи, который был пастором, диаконом или преподавателем воскресной школы. Когда я настоятельно советовала им начать терапию, жертвы насилия часто отвечали мне, что они не могут этого сделать, потому что тот человек по-прежнему занимает должность в церкви. Они не хотели погубить его репутацию и боялись, что им не поверят.
Первое время Флоренс Лиитауэр недоверчиво качала головой, когда я говорила ей об этом. Однако, наблюдая, как женщины толпятся в проходах после моих выступлений, она изменила свое мнение. Обсуждая эту проблему с пасторами, мы не могли сдержать гнева. Некоторые из них требовали, чтобы мы не смели обсуждать это публично. Они не хотели, чтобы мы давали «миру» еще один повод для критики церкви.
Один раз я резко возразила: «До чего же это смехотворно! Если мы сами не наведем порядок в своих рядах, то кто сделает это за нас? Жестокой обращение и, в частности, инцест подпитывается молчанием и в результате становится все более частым явлением. Оно не прекратится, если мы не выявим его, предадим гласности и примем меры». Я решила, что моя обязанность – изменить этот лицемерный стереотип, где бы он не проявлялся. Инструментом для этого станут мои выступления, моя теория и – моя кассета.
Кассета, о которой я упомянула в разговоре с доктором Мэйзеном, послужила важным оружием этих перемен. Это была двадцатиминутная запись одного из сеансов моей регрессивной терапии в Берлингеме. Любой, кто ее слушал, лицом к лицу сталкивался с невыносимыми мучениями ребенка, пережившего насилие.
Кэрол Фауэр использовала эту запись в КАСА на занятиях с преступниками, совершившими инцест. Она рассказывала мне, что те двадцать минут, пока звучала эта запись, преступники плакали, колотили кулаками в стены и глубоко переживали свою собственную боль. Они находили в себе силы говорить о пережитом ими самими опыте насилия.
Кэрол заметила, что насильники часто обезличивают свои жертвы. Она посоветовала мне подобрать несколько моих фотографий, чтобы показывать их одновременно с прослушиванием записи. Я тщательно просмотрела альбом с детскими фотографиями и отобрала сорок из них – от младенчества до взрослых лет. До восьмилетнего возраста на всех фотографиях у меня ясный взгляд и широкая улыбка. Но к девяти годам улыбка стерлась и в глазах застыла грусть, свидетельство моей внутренней боли. На фотографиях в начальных и средних классах я почти никогда не улыбалась плотно сжатыми губами. В старших классах открытая улыбка появилась снова, но глаза по-прежнему говорили о боли моего Плачущего ребенка.
С этих фотографий я сделала слайды. Я синхронизировала слайды с записью, таким образом совместив лицо с кошмаром нападения.
Меня попросили устроить показ на следующей неделе. Доктор Пол Дуда, психолог, который работал и жил при исправительном учреждении для несовершеннолетних в Эдоби-Маунтин, спросил, могу ли я выступить перед группой отбывавших наказание малолетних преступников. Мой Плачущий обиженный ребенок то и дело напоминал мне о том, как перепугало его приглашение доктора Мэйзена отправиться и тюрьму для взрослых во Флоренсе.
Поколебавшись, я согласилась приехать в Эдоби. Мне было непросто общаться и с «безопасными, нормальными людьми. Выдержу ли я выступление перед группой насильников и извращенцев? В тюрьму?
