Гость снял перчатку и протянул бледную, будто отбеленную, руку. На ощупь она оказалась сухой и жесткой, точно сделанная из папье-маше. Зато ладонь мистера Хаксли стала предательски влажной, как только он услышал имя гостя. Граф Колдблад, собственной персоной! Удивительно, что, представляясь, он не назвал своего титула, как того требовали правила этикета. В Роузвилле, правда, графа Колдблада именовали не иначе как Тот-Кто-Живет-На-Холме, потому что никто еще не видел его за пределами владений и никто не удостаивался чести быть гостем в Колдфилде, его имении, в тридцати милях севернее Гилдхолла. Окутанный ореолом тайны, Тот-Кто-Живет-На-Холме давно превратился в элемент местного фольклора, в сказку, которую каждый излагал на свой лад. Одни говорили, что в темницах замка томится бессмертное чудовище, другие — что из-за страшного уродства граф не может показываться на людях, а все, кто видел его воочию, или сходили с ума, или умирали на месте от ужаса. Находились и те, кто утверждал, что никакого графа Колдблада и в помине нет, а его имение давно используют разбойники в качестве складов для награбленного. Байками о графе Колдбладе местные крестьянки стращали детей. Если не будешь слушаться, Тот-Кто-Живет-На-Холме обратит тебя в ледяную статую.
Между тем, сейчас сам граф, во плоти и крови, с безучастным лицом пожимал руку Хаксли, будто и не зная, какой неоднозначной фигурой он являлся для местных жителей. Может, самозванец? — не верил своим глазам хозяин. От удивления он начал путать слова. Предложил гостю сесть, но быстро спохватился, что они все еще в прихожей, тогда он повел его в гостиную, но в последний момент вспомнил, что им придется пройти через столовую, а там собралось ужинать все семейство; тогда хозяин, резко развернувшись, повел гостя в обход в собственный кабинет, где, виновато улыбаясь, стряхнул трубочный пепел с кресла и сделал приглашающий жест рукой. Гость, который так и не снял плаща, вежливо отклонил предложение.
— Мистер Хаксли, я уже сказал вам, что не отниму у вас много времени. Я пришел сюда, чтобы просить руки и сердца вашей дочери.
Тут мистер Хаксли не смог удержаться, чтобы не схватиться за собственное сердце — хотя на него граф никаких претензий не предъявлял — и медленно опустился в то самое кресло, которое только что предлагал гостю. Граф обвел глазами выцветшие зеленоватые обои с узором в мелкий букетик, равнодушно покосился на коллекцию чучел на полках и внушительные лосиные рога на стене над камином и вновь перевел прямой взгляд на хозяина.
Последний почувствовал резкую боль в коленях и, бледнея на глазах, крепко сжал в пальцах трубочных мундштук, изо всех сил стараясь сохранять бравурный вид, мысленно проклиная застарелый артрит, так некстати напомнивший о себе.
— Ваша светлость, я и не знал… — сглотнул слюну мистер Хаксли, — что вы имеете честь быть знакомым с одной из моих…
— Увы, такой чести я не имею, — сказал граф. — Я видел вашу дочь лишь однажды, наша встреча разожгла во мне интерес, и я осведомился о ее репутации. Услышанное оказалось удовлетворительным в достаточной степени, чтобы я принял решение.
— Что же, как я понимаю, Хэлли пока ничего не известно о вашем намерении…
— Хэлли? Разве я упомянул, что пришел сюда просить руки Хэлли? Мне жаль, что между нами возникло недопонимание, мистер Хаксли, но я говорил не о ней.
— При всем уважении, близняшки еще слишком юны… — замялся егерь, с тоской поглядывая на трубку: обычно курение позволяло ему отвлечься от боли, но сейчас он боялся показаться неотесанным мужланом и не решался спросить дозволения.
— Мистер Хаксли, я имел в виду вашу старшую дочь, которую вы так несправедливо обошли вниманием.
— Оливию? — пыхтя, хозяин медленно распрямил ноги и безвольно откинулся на спинку кресла. — Да садитесь же вы! — махнул рукой он графу, чувствуя себя до отчаяния неловко из-за того, что он сидит, а его высокопоставленный гость стоит рядом, как слуга. Как бы разозлилась миссис Хаксли, узнав об этом!
— Не стоит. Я лучше останусь на ногах: мне предстоит долгий путь назад.
