Большевизм подобен некоторым наркотикам: от малых доз человек впадает в восторг, а от больших появляется рвота и отвращение к ним. Большевиков можно излечить только большевизмом, его «большими дозами», т. е. пребыванием в СССР — этой подлинной тюрьме народа.
Ранней весной 1922 года в одной из Кубанских станиц появилась нищенка, лет 50. Откуда она шла и куда направлялась, никто не знал, да вряд ли кто и интересовался ею, ободранной и забрызганной грязью. В рваном заплатанном пальто, с какой-то серой тряпкой на голове, в парусиновых истрепанных туфлях, она медленно шлепала по жидкой мартовской грязи, несколько раз окинула себя взглядом, почистила ноги и, взойдя по ступенькам крыльца к двери, нерешительно постучала. Старухе открыли и предложили войти на кухню. Она медленно переступила порог, вошла в коридор, затем в кухню и, остановившись у дверей, начала постепенно разглядывать помещение.
Учительница с недоумением смотрела на вошедшую нищенку и, видя ее смущенное и измученное лицо, спросила:
— Что вам, бабушка, нужно?
Та вздохнула и чуть слышным голосом ответила:
— Извините меня, пожалуйста, что я побеспокоила вас своим посещением. Первый раз в жизни мне приходится обращаться к людям за помощью. Надеюсь, вы меня поймете и простите…
Учительница внимательно слушала гостью и еще с большим недоумением стала рассматривать ее. Нищенка продолжала:
— Второй день я ничего не ела… Если можете, голубчик, дайте мне чего-нибудь поесть.
Учительница приветливо улыбнулась гостье, предложила ей сесть за стол, а сама стала доставать из печки обед.
— Будете есть наш борщ?
— Я же говорю вам: чего-нибудь…
Нищенка сидела за столом и очень медленно и тихо ела. Учительница сидела спиной к печке и с интересом следила за поведением гостьи. Затем, погодя, с любопытством спросила:
— Откуда же и куда идете, бабушка?
— Иду я из Екатеринодара, а куда иду — не знаю, голубчик. Хочу уйти от себя и от своего прошлого, и вот никак не могу уйти. Извините меня, хозяюшка, мне очень тяжело говорить об этом… не спрашивайте меня… Вы интеллигентный человек, должны понять сами… я вам вполне верю, — говорила она тихим голосом, продолжая есть.
— Спасибо вам, голубчик, за вашу помощь. Я никогда не забуду вашей доброты… Может быть, мы когда-нибудь встретимся с вами при другой обстановке… А это кто же у вас учится играть? неожиданно спросила нищенка, прислушиваясь к звукам пианино, долетавшим из другого помещения.
— Это моя дочь, — ответила учительница.
— На гаммах сидит еще девочка? — вновь спросила нищенка.
— А вы разве, бабушка, знакомы с музыкой? — удивилась учительница.
— Да, когда-то и мы учились играть! — ответила нищенка, останавливаясь на каждом слове.
— Вот как! — воскликнула хозяйка.
— Может быть, вы посмотрите на ее упражнения? У нас в станице нет никого, кто бы помог ей. А муж и сам-то дальше гамм не знает.
Через несколько минут нищенка проверяла девочку и показывала ей следующие упражнения.
— Девочка способная, но инструмент сильно расстроен, — определила гостья и сама села за пианино.
— Гражданка, бабушка, сыграйте что-нибудь из своего, — попросила учительница.
— Из своего? — переспросила гостья.
— Я хочу уйти от «своего», а вы хотите… Впрочем, всё равно. Для вас и вашей Олечки сыграю.
Она обвела руками лицо, вздохнула и тряхнув головой, словно отмахиваясь от какой-то назойливой мысли, медленно и красиво опустила руки на клавиши.
Только теперь, рассматривая профиль гостьи, учительница смогла заметить следы былой красоты и тонкие морщины на интеллигентном лице. В кухне оно выражало чрезмерную усталость и, возможно, какие-нибудь тяжелые испытания, а здесь, возле пианино, лицо у ней сразу стало одухотворенным, засияло внутренним светом, губы чуть-чуть шевелились.
Еще раз тряхнув головой, гостья взяла несколько предварительных аккордов и, устремив свой взор перед собой, заиграла.
Пораженные игрой ее, стояли рядом учительница с дочкой, через минуту вбежал в комнату и подошел к ним на носках и сам учитель, затем прибежали еще две — соседки учительницы, находившиеся за перегородкой. А она, не обращая на них никакого внимания, всё больше и больше увлекалась игрой, уходила в свой, только ей одной ведомый мир.
Все стояли, как очарованные и, затаив дыхание, с изумлением слушали игру.
Потом, в последний раз, задрожали клавиши — и музыка оборвалась…
Наступила тишина. Все молчали. Нищенка сидела с закрытыми глазами. Из-под дрожащих ресниц скатывались по лицу две слезы…
Затем она тяжело вздохнула, снова тряхнула головой и встала.
— Что же это вы играли, хоть скажите нам? робко спросила ошеломленная игрой жена учителя. Какай чудная и страшная вещь!
Нищенка словно очнулась от волшебных сновидений, обвела всех глазами и тихо ответила:
— Да, это страшная вещь! Страшнее жизни и смерти! Это музыка без названия… моя импровизация.
И быстро поблагодарив хозяина и хозяйку за пищу, нищенка поклонилась и вышла. На крыльце она тихонько сказала учительнице:
