— Я была настоящей паинькой. Осудив на восемь лет, меня отпустили условно-досрочно через три года. Я сразу села на поезд, чтобы увидеться с сыном. Нужно сделать отступление, чтобы пояснить, как мой мальчик оказался здесь, тогда как жили мы в Нижнем Новгороде. Видите ли, дети без родителей, равно как и дети, родители которых лишены кровного права, становятся узниками нашей бюрократической системы. Государство вольно делать с ними всё, что пожелает, называя это опекой. Например, выслать прочь из родного города. Ты уже, наверное, догадался, что в окрестностях Кунгельва есть приют. Не знаю, функционирует ли он сейчас, да и мне, если честно, уже всё равно. Я хотела бы знать, что там происходило в течение две тысячи второго года, как раз когда готовили бумаги о моём освобождении, но никто не торопился раскрывать мне детали. И пусть. Достаточно и тех крох информации, что мне удалось собрать. Егорка не забыл меня. Он не уставал рассказывать, что у него есть мама. Когда его обижали, он говорил что рано или поздно обязательно поедет домой, а сверстники при полном равнодушии воспитателей измывались над ним с каждым годом всё сильнее. Однажды его избили так сильно, что он впал в кому и умер через два дня, не приходя в сознание. Я узнала об этом только когда приехала. Мне даже не хотели показывать его могилу.
Глаза её оставались сухими.
— Сожалею, — сказал Юра. — Я действительно не знал.
В стекло что-то сильно стукнулось, мужчина и женщина повернули головы, но за полупрозрачными драпировками ничего нельзя было разглядеть.
— Откуда тебе было знать. Я никому об этом не рассказывала. Но знаешь, как бывает… Я оказалась здесь, увидела тебя и вдруг почувствовала, что могу открыться. Здесь никто не может нас подслушать.
— Кто это —
Взгляд его то и дело возвращался к грудной клетке Саши, где прямо над левой грудью рубашка висела обуглившимися лоскутами. То, что сначала воспринималось неосознанно, как лёгкое несоответствие привычной реальности, вроде помех на радио или подёрнутого рябью экрана телевизора, теперь предстало во всей красе. Там, где должно было быть сердце, зияла чёрная сквозная дыра, из которой со свистом выходил звук дыхания. «Вшш-ххх, вшш-ххх», словно где-то внутри ходит огромный поршень. Юра мог видеть через неё вазу с искусственными розами и постер Софи Эллис Бэкстор, приклеенный на холодильник отстающим по углам скотчем.
— Неверный вопрос, — строго сказала Саша. — Ты с ними и так знаком. Твоя жена знакома. Эти мошки, танцующие вокруг гниющего яблока, существа многих обличий… подумаешь об этом позже. Сейчас не отвлекайся, пожалуйста. О другом ты должен спрашивать себя… для чего я тебе это рассказала?
Когда дело касалось того, что рациональный человек не может за три секунды для себя объяснить, Юра быстро размякал, готовый следовать за лидером. Он хотел попросить Сашу продолжить, но не смог выдавить из себя ни слова. А потом, моргнув, не обнаружил её напротив. Дородная женщина просто растворилась в воздухе. Только несколько мятых салфеток, которыми она обмакнула рот, валялись на столе. Теперь Хорь действительно был один. Руки тяжелы, будто на пальцы навесили кольца из толстых гаек; вспомнив самый верный способ проснуться, мужчина попробовал дать себе пощёчину, но ладонь прошла сквозь лицо.
Если это сон — можно попробовать его изменить.
Пусть эти салфетки летают, как птицы!
Белые комки бумаги вдруг выстрелили вверх стаей напуганных воробьёв. Чеки из мусорного ведра вспорхнули следом и принялись кружить над головой. Драпировки зашевелились. Высохший скотч не выдержал натяжения бумаги, и плакат, изгибаясь как парус, бестолково хлопая краями, полетел в сторону дверей. Фотообои со старинным фонтаном на стене за музыкальным аппаратом лопались с громким треском. Из-под горшка с пальмой выпорхнула потерянная кем-то сторублёвая бумажка. Тени метались по полу, будто за каждой охотилось по полоумному котёнку.
Юра понял, что голос вернулся.
— Да дьявол забери этот сон! — заорал он и почувствовал, как что-то живое задело за зубы… потом ещё и ещё: в рот набивалась бумага, которая сминалась в маленькие твёрдые комочки. Что-то порезало нижнюю губу. Взмахнув руками, Юра выхватил из воздуха игральную карту, возможно, потерянную здесь парой игроков со второго этажа. Плакат с певичкой поместился в рот только наполовину, и улыбка на напомаженном личике, что трепетало прямо перед лицом, светилась издёвкой. Юра не обращал на неё внимания. Он смотрел на карту — карту из колоды таро, которая изображала висящего вниз головой мужчину.
Хорь закашлялся и проснулся, едва не свалившись со стула.
