Однако надолго Сергея не хватило: пить он не бросил и еще шире распахнул объятия друзьям и приятелям. Праздничные застолья превратились в ежедневный ритуал. Сын брал пример с отца, не имея его стойкости и чувства меры. Разгульная жизнь сделала из квартиры проходной двор, прокуренный, пропахший спиртным, часто облеванный. Выставив за дверь последнего забулдыгу, порой очень именитого, Ирина становилась перед мужем на колени:
— Я люблю тебя! Я все для тебя сделаю, только давай прекратим эти сборища!
— Но они мне приятны, — возражал Сергей слегка заплетающимся языком. — А если ты против, значит, не любишь меня.
— Люблю. Обожаю.
— Ну, тогда не сопротивляйся, иди ко мне.
И она шла. И он любил ее, а она любила его, надеясь, что силой своей любви сможет отвратить мужа от пьянства.
— Прости меня, я опять проявил слабину, — каялся утром Сергей. — Ведь мне никто не нужен, кроме тебя. Тебя одну люблю до гроба!
Это была слишком страстная любовь, чтобы длиться вечно. Но, видимо, она была больше плотской, чем духовной, потому долго не хотела умирать и крах наступил не сразу. Постепенно Ирина начала сознавать, что делает что-то не так. Каждую ночь Сергей дебоширил, а она стояла на коленях и твердила ему, что любит. Они ругались, не менее бурно мирились, а потом, напившись с горя, оба целый день спали. Ирина жила, как в дурном сне, который хочется, но страшно прервать, не представляя, какова будет действительность. Отношения со свекровью и мужем портились день ото дня. Появилось жуткое ощущение, что она катится в бездну со страшным ускорением, а зацепиться не за что. Разорвать порочный круг оказалось нелегко — ведь она любила Сергея и была им любима. Это она знала точно.
Молодая творческая энергия, не получая применения, бурлила, побуждала к деятельности, которая могла бы восстановить утраченное душевное равновесие. В Ирине подспудно бродили художнические идеи, остававшиеся нереализованными. Как-то Ирина достала походный этюдник, поставила на него специально обработанный картон, разогрела спичкой крышки старых тюбиков масляных красок. Чувствуя нетерпение в руках, нервно мяла пальцами кисточку и обдумывала композицию, которую уже видела в общих чертах внутренним зрением. Вернулся с работы Сергей, и разразился скандал.
— Я же просил тебя никогда этим не заниматься! Ты достаточно мотаешься по издательствам, ищешь заказы, утверждаешь макеты. Я зарабатываю на сладкую жизнь и могу выполнить любое твое желание! Разве этого мало? И вообще, живопись — не твое дело! Вспомни свои институтские этюды — у тебя все равно ничего не получится!
Они крупно поссорились, потом опять помирились, казалось надолго. Он перестал покупать водку, и оба перешли на давно забытое шампанское. Любовь опять расцвела, и Ирине подумалось, что забрезжил рассвет. Сергей бросал ей в бокалы какие-то таблетки, сначала тайно, потом явно.
— Зачем? — блаженно улыбалась Ирина.
— Для остроты ощущений.
— Но я и так сгораю дотла!
— А я чувствую разницу.
Она не в силах была противиться. Без мужа она погибала, как погибала с ним. Изматывающие ночи, утомительные дни. Сергей — крепкий физически и Ира — хрупкая, с расстроенными нервами и мучительной астмой.
— Я больше не хочу пить, — заявила она однажды со слезами и вдруг добавила более твердо: — Мне нельзя! Понимаешь?
Сергей схватил ее за тяжелые волосы, намотал на руку и потащил в постель. Она была унижена: насилие — физическое, тем более моральное — вызывало бурный протест. С тех пор как Ирина ушла из дома, она считала себя свободной, но свобода оказалась эфемерной. Веревки, которыми муж привязывал ее в Мисхоре, он отмолил, веревки забылись, а теперь вспомнились. Отчаяние охватило Ирину, которая опять была беременна и на этот раз твердо решила сохранить ребенка.
Когда Сергей, утомившись, заснул, она наскоро оделась и сбежала к Наташе беленькой — у нее муж в командировке, а у черненькой ребенок, его можно напугать. Так рано метро еще не работало, пришлось брать такси. Подруга, даром что заспанная и в бигуди, все поняла без слов, налила гостье горячего чаю с мятой, ромашкой и медом, уложила в свою постель — пусть спит хоть весь день.
Ирина прожила у Наташи неделю, успокоилась и немного выговорилась — впервые за столько лет. Но нельзя же вечно прятаться от мужа, а главное, от себя.
— Куда пойдешь? — спросила беленькая, видя, что Ира собирается.
— Если б я знала!
Ей не с кем было посоветоваться. Представила лицо мамы Раи — она бы сказала: «Будь счастлива». Но как? При воспоминании об арбатской квартире, где так основательно обустроился отчим, охватывала тоска. Хотя, если честно, Леня положительно влияет на маму, и мама за нее волнуется, а выбора все равно нет. И Ира отправилась на Арбат.
Лариса приняла ее с распростертыми объятиями:
— Ну, наконец-то ты рассталась с этим ничтожеством!
Момент возвращения был отравлен. Сережа не мог быть ничтожеством уже только потому, что его любила Раушан.
— Мам, успокойся, мы просто поссорились.
— Ты больше к нему не вернешься.
