От девушки со странным для русского уха именем Манана веяло чистотой Девы Марии, не достигшей совершеннолетия. Лицо, нежное, сильно удлиненное, очень неправильное, притягивало нестандартностью и требовало внимания. Его хотелось разглядывать во всех ракурсах. В некоторых оно казалось до невозможности прекрасным, а в других только загадочным. Глаза цвета гречишного меда тянулись к вискам и смотрели кротко. Женскую сущность Мананы выдавали губы, не просто полные, но толстые, какие-то негритянские, вызывающие, постоянно полураскрытые и недвусмысленно ждущие других губ. Одежду девушки студент тоже не обошел вниманием: явно заграничная, доступная лишь немногим соотечественникам, выезжающим за рубеж. Потом выяснилось, что ее отец — дипломат. В общем, случайная соседка Константина заинтересовала.
Черноволосой грузинке тоже понравился высокий блондин с золотыми бровями. Не зная тогда о его германских корнях, она подумала о скандинавских генах, так прочно утвердившихся в русской нации. Приятная округлость придавала крупным мужественным чертам обманчивую мягкость, даже детскость. Она рассмотрела могучую гладкую шею без кадыка, аккуратные ушные раковины и чувственный несимметричный рот, а когда узнала, что случайный знакомый — будущий оперный певец, испытала к нему неодолимое притяжение. Музыка и пение с детства были ее слабостью, она окончила музыкальную школу по классу рояля, но дальше не потянула, не было таланта, да и живопись привлекала больше.
Молодые люди успели рассказать друг другу едва ли не полную автобиографию, пока подошла их очередь. Машины по заснеженному городу передвигались медленно и были нарасхват, поэтому, когда наконец подъехало свободное такси, Манана переговорила с шофером, и они сели вместе, тем более оказалось по пути — ему на Таганку, ей на Котельническую набережную. В середине прошлого века таксопарки столицы работали бесперебойно, километр пробега стоил десять копеек, на улицах не стреляли, оконных решеток и железных дверей за ненадобностью не ставили, домашние девочки ходили ночью одни и не боялись завязывать знакомства со случайными попутчиками.
Сначала поехали по ее адресу, через Новую, потом Старую площадь, мимо памятника героям Плевны и дальше вниз, по Солянке. На Малом Устьинском мосту машина застряла в сугробе и заглохла. До начала Нового года оставалось пятнадцать минут.
— Пойдем со мной, — неожиданно предложила Манана недавнему знакомому. — У нас с братом собрались друзья, а родители всегда встречают праздник в Доме ученых.
Константина тоже ждали, правда, не дома, а у женщины, с которой он жил уже больше года. Она была несколько старше его, с посредственным лицом, но отличной фигурой, преданна и неутомима в любви. Работала чертежницей в проектном институте и отменно вела домашнее хозяйство, и порой ему даже казалось, что он ее любит, а может, и правда любил, хотя жениться не собирался: жена должна быть молодой и чистой, как, например, Манана. В общем, обязательств у него не было никаких, и Костя приглашение принял.
Сталинская высотка на Котельнической, с непривычно огромными лестничными пролетами, вычурными балясинами и лепниной, с солидными дубовыми дверями и высоченными потолками, новичка приятно поразила — в таких домах он еще не бывал, но, оглядев пеструю компанию гостей, понял, что соперников у него здесь нет: мальчик, от которого устойчиво тянуло льняным маслом, — сокурсник Мананы по художественному училищу, лохматый студент-геолог и мужчина неопределенного возраста с бегающими глазками — работник ЦК комсомола Грузии. Старший брат Мананы, серьезный толстяк в очках, привел трех странных девиц, они беспрерывно хихикали и лезли ко всем обниматься. На столе красовалось шампанское, сухие грузинские вина — и ничего крепче, что Константина, привыкшего в армии к водке, умилило. Впрочем, за годы учебы он и сам уже начал от нее отвыкать, хотя по-прежнему мог выпить литр, закусить плавленым сырком «Дружба» и наутро проснуться со свежей головой, даже перегаром не пахло — могучий организм перерабатывал все без остатка.
В отсутствие старших молодежь вела себя раскованно, танцевала, дурачилась. Манана собирала со стола посуду, когда новый знакомец жестом римского легионера выбросил вперед руку и ярким плотным звуком запел выходную арию Радамеса:
Когда он дошел до кульминационного си бемоль, от богатого обертонами голоса на елке закачались зеркальные шары, а у ошеломленных слушателей заложило уши. Все захлопали. Константин, блеснув улыбкой в тридцать два ровнехоньких зуба, перехватил заинтересованный взгляд Мананы и остался доволен произведенным эффектом. А она подумала:
