Под утро участников вечеринки от выпитого развезло, и хозяйка определила их спать в отцовском кабинете — одних на диване, других на креслах, кому-то бросила подушки и плед на пушистый ковер. Студента консерватории Нана увела в гостиную, где в углу, за роялем, стояло антикварное канапе, узкое и короткое для такого гренадера. Она укрыла его лоскутным бабушкиным ковриком, и вскоре он сладко спал, положив на стул большие ноги в теплых вязаных носках, из мысков которых трогательно торчали ниточки.
Манана подошла к окну. По ту сторону реки, до самого Китай-города, раскинулась паутина улочек с малоэтажными купеческими домишками. Сыпал легкий слюдяной снежок, раскачивались на ветру редкие лампочки. Короткий мост через Яузу, широкий и надежный, как двуспальная кровать, лежал тихо, дожидаясь первых утренних пешеходов и машин. Тот, кто его строил, возможно, думал не только о том, чтобы мост был прочным, но и как он будет смотреться со стороны. Этот северный город оставлял Нану равнодушной, но мосты определенно нравились, даже над мертвой зимней рекой. Ноябрь и декабрь выдались на редкость теплыми, река только-только встала, и через тонкий опасный лед просвечивала темная вода.
Пустынный пейзаж напоминал декорации к «Пиковой даме» в сцене у канавки. Время шло, скоро ночи конец, а избранник и не думает просыпаться. Участь пушкинской Лизы Манану не прельщала. Она осторожно пододвинула к краю подоконника горшок с любимыми мамиными фиалками, глубоко вдохнула, как перед прыжком в пропасть, и незаметно, пальцем — вдруг гость не спит, а только притворяется, — столкнула цветок на пол.
От грохота Константин очнулся. Уличные фонари слабо освещали комнату, он увидел рояль, книжный шкаф и узенькую фигурку возле окна, вспомнил, где находится, и сразу сориентировался.
— Иди ко мне…
Девушка не пошевелилась. Он дал ей время побороть страх и протянул руки. В его голосе зазвучали хорошо поставленные грудные нотки:
— Ну, иди же!
Манана медленно отделилась от стены, совсем медленно, словно плыла в сумерках, подошла к ожидавшему ее мужчине и растворилась в его объятиях.
Она показалась Константину столь трогательно наивной, что он испытал расслабляющую нежность. Прежде ни одна женщина не вызывала в нем такого трепета, и ему захотелось сказать: «Я люблю тебя». Случалось, он уже говорил эти слова, но машинально, не вкладывая в них смысла, а только благодарность за полученное бесплатное удовольствие. Правильно ли поймет его эта девочка? Что себе вообразит? И какое смутное чувство он сам хочет выразить? Благоразумнее промолчать.
Девочка, как ни странно, тоже молчала, лишь улыбнулась загадочно и ушла. Такое поведение его устраивало, но одновременно насторожило: от потерявшей невинность можно было ожидать другой реакции. Костю не мучили ни угрызения совести, ни страх ответственности, он ведь не давал никаких обещаний. Ну, случилось с нею то, что когда-нибудь все равно должно случиться. Подобным вещам нынче не придают значения. Одна его любовница сильно бальзаковского возраста, уже не способная рожать, всерьез уговаривала переспать с ее незамужней дочерью, авось та понесет от породистого мужчины. Так что лучше не задумываться, какое варево кипит в женской голове. Однако перед тем, как заснуть вновь, Константин неожиданно поймал себя на мысли: почему бы и не жениться на этой свеженькой грузинке? Впрочем, вначале нужно посмотреть на родственников.
В пять часов заработало метро, в шесть пошли троллейбусы, и вскоре гости разбежались по домам. Костю Нана будить не стала. Она поздравила возвратившихся родителей с Новым годом и, направляясь в свою комнату, небрежно махнула рукой в сторону гостиной:
— Там один парень спит, мы его добудиться не могли.
— Очередной кавалер? — забеспокоился отец, зная необъяснимую тягу дочери к новым знакомствам, и, заглянув в приоткрытую дверь, заключил: — Этот соня скорее годится мне в младшие братья, чем тебе в приятели.
— Ш-ш, — зашипела дочь. — Он студент последнего курса вокального факультета. У него фантастический тенор.
— Только не это! — воскликнул дипломат, проживший четверть века с женщиной, которая окончила Тбилисскую консерваторию.
Он был достаточно наслышан об особенностях высоких голосов, которые сами по себе редки и легко ранимы из-за неестественной для мужчины физиологии и огромного напряжения на крайних нотах. Именно поэтому чем выше голос, тем больше гонорары. Правда, за рубежом. При социализме ставки назначал Госконцерт, у него своя табель о рангах. В домашней библиотеке дипломату попадались книги о Карузо, умершем от легочного кровотечения, вызванного постоянным употреблением капель для лечения голосовых связок, и об известном теноре девятнадцатого века Нури, который, не выдержав успехов соперника, покончил жизнь самоубийством. Нури хоронили многочисленные поклонники, в том числе Паганини, Шопен и Жорж Санд, что, конечно, приятно, но избави бог от таких страстей.
