Ах, Италия, хрустальная мечта певцов и художников! Прохоров прилетел в страну грез зимой, к открытию тамошнего оперного сезона, и попал в компанию уже командированных ранее Бадейкина — прекрасного характерного баса, с которым приятельствовал еще в Москве, баритона Покатило, консерваторского однокурсника, и нескольких сопрано. Одна обладала чистой, звучной, но небольшой колоратурой и впоследствии сделала неплохую карьеру филармонической певицы. Симпатичная на мордашку, но низкорослая, с короткими кривыми ногами, она перемещалась в пространстве, причем на высоченных каблуках, со скоростью таракана. От гостиницы до театра, где проходили занятия, стажеры обычно добирались пешком, экономя на трамвайных билетах, и никто не мог ее не только перегнать, но хотя бы догнать. Костя с Бадейкиным пытались певичку обмануть: якобы задерживались у журнального киоска, а сами садились в трамвай. Все напрасно! Когда через десять минут шутники выходили на площади Скала, быстроногая колоратура уже ждала их напротив памятника великому Леонардо. Другая стажерка, Марусина, обладала замечательной красоты и выразительности лирико-драматическим сопрано, огромным самомнением и необычайной целеустремленностью. Особенно хороша она была в вердиевском репертуаре, итальянцы любовно звали ее umbriaca, пьяная, поскольку во время пения она характерно раскачивалась.
К приезду Прохорова у баса с Марусиной сложился «колхоз». Отель, в котором поселили стажеров, предназначался для постояльцев средней руки, живших тут подолгу, поэтому каждый номер имел электрическую плиту. На ней будущие звезды отечественного искусства стряпали обеды и ужины, поскольку в ресторанах и даже в тратториях на стипендию не разгуляешься, тем более все приехали за границу впервые, прямиком из страны тотального дефицита и, прежде всего, мечтали прилично одеться.
Смысл колхоза состоял в том, чтобы вести хозяйство по очереди, что экономило время и деньги. Бадейкин без разговоров ел все, что готовила не слишком искусная компаньонка, та же критиковала любое его блюдо. Басу это надоело. Он купил курицу в перьях и сварил ее непотрошеной, разлил «бульон» по тарелкам и принялся хлебать. Марусина попробовала и поперхнулась, а когда заглянула в кастрюлю, ей стало плохо. Союз распался. Вечером она постучала в номер Прохорова:
— Костя, давай, образуем с тобой колхоз.
— Отлично, — сказал Прохоров. — Только готовить каждый день будешь ты.
— Ладно, — покорно согласилась Марусина, зная, с кем имеет дело, и приволокла огромную, как крышка от железной бочки, сковородку. Изысками себя не утруждала, жарила в основном яичницу-глазунью на шпике — самые дешевые продукты из магазина стандартных цен. Костя и этого не умел и был доволен, что решил проблему быта.
С Бадейкиным, натурой широкой и художественной, до денег не жадной, они ездили в Рим, Флоренцию, Геную. В Венеции отравились креветками и три дня просидели в гостинице, любуясь каналом Гранде из окна туалетной комнаты. Баритон в жизни колонии участия не принимал. Стройный и смазливый, мечта экзальтированных дам, он катастрофически терял голос. Боясь упустить фортуну и деньги, он постоянно напевал по московскому радио и в концертах эстрадные песенки, приобрел узлы на связках, но вместо того, чтобы лечиться длительным молчанием и морским бризом, сделал операцию, которая еще никому не помогала. В Милане он завел крутой роман со своей соотечественницей, женой видного деятеля коммунистической партии Италии. У этой женщины было развращенное сексуальное сознание и соответствующие социальному статусу связи в Москве, поэтому баритона домой не отзывали, хотя толк от его стажировки равнялся нулю.
Зато другого баритона, фантастически популярного, собирающего стадионы поклонников в России, из Милана выпроводили сразу, удивившись, зачем в оперный театр прислали певца, не обладающего соответствующим голосом. Наивным итальянцам было невдомек, что в Стране Советов многое решают связи. Однако по блату можно получить визу, квартиру, путевку в Италию, но никак не голос. Тут нужно иметь в приятелях Всевышнего.
Прохоров одиночества не переносил, любил компании, а потому сдружился с несколькими итальянцами, особенно близко — с веселым таксистом и с переводчиком с русского, который посредственно знал язык, но парнем был отличным. По иронии судьбы новые приятели оказались членами итальянской компартии. Прохоров неоднократно намекал, что ничего хорошего от этой идеологии ждать не следует, а однажды не выдержал и сказал напрямую:
— Вы прекрасно живете, чего вам еще надо? Оставьте надежду осчастливить человечество светлым будущим, иначе лишитесь того, что имеете. Поезжайте посмотрите на несчастную Россию.
Разговор происходил в разношерстной и разноязычной компании. Его запись по прибытии в Москву Прохорову дали прослушать на Лубянке и погрозили пальчиком:
— Советская власть не нравится? Повторится подобное — больше за рубеж не выпустим.
